Зеленая энергия - популярно об экологии, химии, технологиях

  • Увеличить размер шрифта
  • Размер шрифта по умолчанию
  • Уменьшить размер шрифта
Home Библиотека Экология и человек Экология и эволюция

Экология и эволюция

На Западе популярна концепция бесцельности и слепого случая в природе. Согласно оной, мир, вмещающий миллиарды различных и совершеннейших форм жизни, связанных в единый гигантский организм, — этот мир являет собой абсурдное устройство. А наше появление в нем — результат бессмысленных биологических случайностей, даже ошибок природы. Человеческая цивилизация сравнивается с раковой опухолью на теле планеты, а появление во Вселенной жизни — с болезнью стареющей материи, признаком ее одряхления (Дж. Джине. «Движение мира»).

Присущие нашему биовиду внутривидовые войны (феномен социальный), убийства и репрессии, противоречия между разумом и эмоциями, разобщенность нравственного и научно-технического развития, осознание смерти и нежелание ее, наконец, сама устная (и письменная) речь — главная наша особенность, призванная, казалось бы, объединить людей, а ставшая (из-за нашей «многоязычности») разобщающей силой, барьером, — все эти вызывающие «надрывы сознания» несогласованности человека выдаются как свидетельства ошибок природы, погрешностей эволюции, не успевшей якобы в силу резкого скачка «довинтить гайки» между «новым» и «старым» мозгом, эволюционно «унаследованным» от низших млекопитающих и пресмыкающихся. При этом вполне серьезно предполагается, что в нас одновременно функционируют три мозга, оставшиеся от различных этапов эволюции. Самый древний — мозговой ствол, унаследованный от пресмыкающихся, хранит в себе инстинкты этих животных: жесткую консервативность поведения, стремление к незыблемой системе мироустройства. Над ним — промежуточный мозг, оставленный ранними млекопитающими, жившими сто миллионов лет назад и передавшими будто бы нам свою агрессивность, ярость жестокой борьбы и ощущение страха, заставляющее спасаться бегством. Наконец, самый молодой, «большой мозг» дает нам способность абстрактного мышления и синтеза. Все эти участки мозга, как полагают авторы гипотезы, еще плохо приспособлены друг к другу. Этими-то несоответствиями и вызваны якобы нерациональные действия человека, заставляющие его принимать не согласованные с требованиями времени, вредящие ему самому решения. Если, к примеру, вы упрямо отстаиваете какую-то изжившую себя концепцию — значит, «победил» мозг древнего змея; если же вас обуяла агрессивная ненависть — «заговорил» пращур- звероящер (возможны варианты: саблезубый тигр, аллигатор и т. п.). Вот этим-то «несовершенством» структуры нашего мозга, этими сохранившимися якобы в нас инстинктами животных различных геологических эпох, сосуществующих в нас при всей их несовместимости, и пытаются объяснить все особенности нашего биовида (войны, убийства, различные рассогласованности), все проблемы человечества.

Концепция случайности эволюции строится на мысли о том, что за столь длительный — несколько миллиардов лет! — срок, прошедший со времени появления на Земле жизни, природа могла бы создать творение куда более совершенное, чем нынешний человек.

В пример несовершенства человека, абсурдности природы ставится и «подаренное» ему ощущение боли, издревле называемое «сторожевым псом здоровья». Ученые считают, что болевым ощущениям эволюционно предназначена роль указателя, сигнализатора нарушений физиологических процессов. Но есть органы (например, легкие), лишенные болевых нервов, и некоторые заболевания (рак, туберкулез) развиваются до поры «молча», не давая о себе знать болевыми сигналами. На этом-то «молчании» тронутых недугом органов и строятся обвинения эволюционной предназначенности боли. Хотя так же, если не более правомерно предположить, что во время «молчания» организм сам, на подсознательном уровне ведет борьбу с нарушением, включая на полную мощность все защитные свои системы и не беспокоя сознание, не обращаясь к нему через боль до поры, когда недуг начинает пересиливать и жизни угрожает истинная опасность. Однако эта мысль во внимание не принимается. Природа обвиняется в несостоятельности, а эволюция со всеми ее механизмами изменения передаваемых по наследству признаков — в чрезмерной медлительности, расточительности и нерациональности. Сказав «а», надо говорить и «б»: необходимо заменить «конструирование естественное» искусственным, изменить организм человека «прививками» заранее заданных свойств и качеств.

В этом ослеплении ортодоксальным антропоцентризмом начисто забывается, что именно природой, всем механизмом эволюции были сотворены организмы, по своей сложности, компактности и взаимосвязанности на несколько порядков превосходящие любое творение разума.

Вспомним еще раз о том, что из всех существующих на Земле биологических видов мы самый молодой. Молодой и незрелый. Появившись 3 млн лет назад (будем считать так) разговаривать стали мы лишь 30 — 45 тыс. лет назад, рисовать — 15 — 20 тыс., а письменности нашей примерно пять тысяч лет. (Существуют и другие мнения о возрасте и хронологической истории нашего разума, но суть сейчас не в этом.) Разум наш появился благодаря «подаренной» эволюцией функциональной асимметрии мозга (открытие, кстати, не очень давнее, лишний раз свидетельствующее о «неторопливости» наших познаний себя). Напомним, что выражается она в неравенстве полушарий мозга: правое «отвечает» за чувственное наше познание, несет «сторожевые» функции, с его центрами связаны эмоциональные реакции, интуиция, ориентация в пространстве и т. п. В постепенно освободившейся от этих нагрузок левой части мозга появились центры абстрактного познания, анализа, обобщений фактов и «подачи» их в виде определенных символов, условных знаков. Работа обоих полушарий, конечно, взаимосвязана и подчинена общебиологическим законам. Но асимметрия присуща только человеческому мозгу.

Означенное открытие дает возможность регуляции активности тех или иных наших функций, того или иного мозгового центра, иначе говоря — регуляции гармоничного развития логических и эмоциональных начал, а может быть (давайте пофантазируем) — и формирования новых, но только логических, методов познания окружающего нас мира природы.

Здесь автор предлагает остановиться ненадолго на мысли о том, что логические методы познания не раз уже подводили нас в определении явлений природы, ее познании. Помноженные на инерционность сознания, они заставили в свое время Парижскую академию отвергнуть противооспенную прививку Э. Дженнера, объявить утопией изобретенный Р. Фултоном пароход, не признать практическое значение ряда важных изобретений Эдисона. Сделавший последнее парламентский комитет Англии несколько позже (в 1898 г.) рассматривал даже предложение о закрытии патентного бюро на том основании, что все крупные изобретения уже совершены.

Позднее «просвещенные» деятели Европы квалифицировали как шарлатанство первые опыты гипноза, проведенные Ф. Месмером, и первое знакомство с иглотерапией. Не так уж много времени прошло и с тех пор, когда принародно высмеивались различные поверья, повивальные бабки и знахари; с академическим апломбом назывались «бреднями» и «чепухой» их суждения о влиянии небесных тел на роды, кровотечения, психику человека. Но вот появляются сообщения о том, что число родов увеличивается в последние дни полнолуния, что большая часть послеоперационных кровотечений происходит при фазах возрастающей Луны, и особенно в полнолуние, что в это же время наиболее беспокойны больные в психиатрических больницах. Отмечается связь между увеличением солнечной активности и числом инфарктов миокарда, а также автомобильных катастроф. Возникает наука о биологических ритмах — хронобиология, изучаются суточные, недельные, сезонные ритмы, их связь с состоянием здоровья, определяются индивидуальные периоды «повышенного риска», «повышенной активности» людей, и биоритмологи считают, что осень — наилучшее время для любви и начала супружеской жизни, что зачатые осенью дети отличаются повышенной жизнеспособностью. В народе же свадьбы исстари игрались осенью, и не только, наверное, из-за окончания полевых работ.

Неразрывна связь наша с природными явлениями, генетически закодированными в нас эволюцией. Явлениями, которые инстинктивно, интуитивно угадывались еще в «дологический» период развития наших знаний, когда нельзя еще было это явление измерить, дать численную характеристику. В те времена не было пренебрежения к «иррациональному», «сверхъестественному» и не часто произносилось «невозможно», а тем более — утверждение о том, что если явление не может быть измерено — его не существует вовсе (но никак не по причине несовершенства методов измерения).

«Надо бы построить специальный институт, — говорил М. Горький, — собрать в нем народных лекарей, колдунов, знахарей и всех других людей этого рода, и пусть бы они... поделились своими тайнами, секретами природы, которые сумели подсмотреть. Не все среди них жулики, есть и очень талантливые люди, люди зоркие, проницательные...»

«Человек весьма часто принадлежит известному роду убеждений вовсе не потому, что разделяет их, — писал Ф. М. Достоевский, — а потому, что принадлежать к ним красиво, дает мундир, положение в свете, зачастую даже доходы». И это тоже вместе с «твердой» логикой нашей, смешанной с самоуверенностью, мешает признавать порой скудость наших знаний и «попадать в глупое положение каждый раз, когда думаем, что знаем все», — как выразился американский ученый Аюис Томас.

Да простится автору нелепая, быть может, мысль о том, что неплохо бы поучиться нам у... младенцев. Автора издавна удивляли непосредственность восприятия и точность оценок маленькими этими человечками вещей и явлений при всей их несмышлености, незнании, неумении говорить даже. Казалось, в этом феномене некая тайна, даже чудо в лучшем его смысле, как веры в непознаваемость абсолютной истины и необходимости вечного поиска. И с радостью узнал он, что мышление возможно до того, как усвоена форма языка; что младенец, видя и слыша, но не умея еще говорить, хорошо понимает ситуацию; что в аппарате головного мозга системы интеллекта и языка функционируют автономно, что мышление осуществляется в особой кодовой системе, отличной от системы общения — языка.

Младенцы воспринимают мир и мыслят отлично от нас, взрослых, пользующихся «двоичной» логикой (не той двойственной, по которой говорим мы порой не то, что думаем, а именно двоичной: в системе координат «да — нет», «истинное — ложное»). Младенцу же, как утверждают ныне детские психологи, свойственна «полилогика»: вещь или явление для него могут быть либо истинными, либо ложными, или истинными и ложными одновременно, или не истинными и не ложными. Подобный ход мысли кажется нам, привыкшим к жесткой своей двоичной логике, настолько «нелогичным», что мы отказываем младенцу в способности рассуждать. Тем не менее, как говорят психологи, он мыслит, строя и проверяя гипотезы, прежде чем отвергнуть их или принять. Мыслит строго и последовательно, но в более широком, неограниченном диапазоне (не оттого ли и возникло: «Устами младенца глаголит истина»?).

Сейчас доподлинно известно, что, прожив меньше месяца, ребенок хорошо распознает многие характеристики голосов различных людей и различает более шести тысяч звуков речи. Впоследствии же, пребывая в рамках одной семьи и культуры, он теряет ценнейший этот дар природы. Ведь в разговорной речи своей мы употребляем обычно два-три десятка звуков, в жизни — весьма ограниченную логическую систему, и более обширные природные способности младенцу становятся просто ненужными. Он приспосабливается к нам, к общепринятым нашим нормам мышления и поведения, оставляя позади «лучшие годы» своих (и наших, человеческих) возможностей. Оставляет не сразу — постепенно. Малыш, например, после года молчания за 2 — 3 года овладевает системой любого языка; через год-другой он так же легко может научиться другому (в среде его носителей), а еще через 2 — 3 — и третьему. Подросток же подобной эффективностью не обладает. Примерно так же теряется и младенческая полилогика. Потребность же в изменении всей системы нашего мышления, ее «осовременивании», приведении в соответствие с быстро изменяющейся действительностью, ставящей перед нами уже не одну задачу, а сплетение задач, становится жизненно необходимой. И в Венесуэле, например, уже создано Министерство по развитию интеллекта, где специалисты работают по программам обучения детей методам нового мышления, а обучение начинают с беременных женщин.

Известно, что нельзя воспитывать, не передавая знаний, и всякое знание действует воспитательно. Кто-то сравнивал наши знания с раздувающимся шаром: чем больше становится его объем, тем больше и площадь соприкосновения с неизвестным. Существует сравнение и со спичками, зажигаемыми в ночи и освещающими ничтожно малую часть темного пространства. А эстонский академик Г. И. Наан заметил однажды, что знание существует в нескольких видах: истинное (часть абсолютной истины), знание о незнании, и незнание-заблуждение. И это принимаемое за знание незнание, это хорошо усвоенное заблуждение надолго закрепляется в сознании людей, составляя часть так называемого здравого смысла. Понятно, что «здравый смысл» намного отстает от новых открытий и не может служить надежным критерием в познании явления. Ученые считают, что для полного осознания крупнейших научных открытий, для того, чтобы новая теория дошла до широких масс людей, требуется не менее полувека. А прогрессивный голландский писатель и журналист Биллем Олтманс определяет этот срок двумя веками, полагая, что современная жизнь изменяется с гораздо большей скоростью, чем мы обычно считаем, что большинство из нас мыслит критериями прошлого века и сознание подавлено не гармонирующей с реальностью информацией, отчего происходит фальсификация действительности; программы же обучения нового поколения построены на истинах устаревших, подготавливающих его к миру, которого давно нет.

Еще Гегель сказал, что истина всегда рождается как ересь, а умирает как предрассудок. Давно уже стало предрассудком понятие о том, что привычное — единственно правильное. Не так и велико это «открытие», но осознается оно медленно. Впрочем, быть может, подобная инерционность, консервативность мышления уходит корнями во все тот же инстинкт самосохранения, заложенный в нас эволюцией?

В прошлом веке выступал в Европе француз Мирен Дайо. Его выступления считались чудом. Он прокалывал себя насквозь шпагой так, что конец ее выступал из спины. Прокалывал натурально, без всяких фокусов, и позднейший медицинский осмотр показал множество зарубцевавшихся ран на его внутренних органах. «Чудо» было простым: шпага вводилась в тело медленно, около получаса, раздвигая кровеносные системы осторожно и не вызывая кровотечений.

Быть может, и в нашей «медлительности» есть то же сохранение? Только вот хватило бы нам еще времени...

Однако инерционность ли сознания, инстинкт ли самосохранения отличны от излишней категоричности суждений, которые еще высказываются порой в адрес незнакомого природного явления. И категоричность эта закладывается в нас еще в школе, где будущее порой воспитывается на прошлом. А потому, быть может, нелишне еще и еще раз прислушаться к голосам, предлагающим учить в школе не только опыту прошлого — знанию, не только воображению, без которого не может быть творчества и предвидения, но и незнанию. Сомнению. Поиску.

Во всяком случае это помогло бы уважительнее всматриваться в природу и, уж наверное, поумерило бы пыл заявлений, подобных: «Этого не может быть потому, что противоречит законам природы» (даже еще не познанных, лежащих за границей действия известных, за сферой их применимости), или: «Это противоречит знаниям об устройстве мозга, которых за глаза достаточно, чтобы не тратить время на изучение явления».

Но именно «устройство мозга» знаем мы так мало, что используем пока лишь десятую часть творческой его энергии. Да и ту зачастую направляем не столько на сомнения и поиски, сколько на их отрицание. Называя человеческий ум «самым важным инструментом во Вселенной», характеризуя его как «загадочный танец между мозгом и духом», знакомый нам В. Олтманс пишет: «Мозг — это три фунта протоплазмы, содержащей невероятное количество информации (около 280*1018 бит). Но мы не знаем, как он функционирует, и не можем воспроизвести все, что в нем накапливается. Мы в состоянии запомнить лишь вещи, связанные с житейскими ассоциациями».

Мозг свой мы только начали «осваивать», открывая в нем все больше неожиданного, ранее неизвестного. Вот, скажем, недавно совсем нашли в нем эндорфины — молекулы, по силе обезболивающего своего воздействия во много раз превосходящие морфий. Действуя подобно наркотикам, они могут вызывать и печаль, и радость, понижать или повышать болевые пороги, улучшать память или стирать в ней неугодные следы. Установлено, что при акупунктуре воздействие иглы на определенную точку тела увеличивает выделение эндорфинов. Быть может, известные словесные образы вызывают такой же эффект, а это позволит объяснить механизм и другого «сверхъестественного» явления — «заговаривания болей».

Подобные эндорфинам открытия свидетельствуют как о совершенстве эволюционного развития природных механизмов саморегуляции, так и о непознанности нашей самих себя. Они дают эффективные природные средства управления физиологическими процессами организма и позволяют говорить некоторым западным ученым о необходимости создания (через воздействие на мозговые центры) человека более уравновешенного и удовлетворенного. «Эволюция, — говорится при этом, — наделила нас разумом, используя который мы смогли освободиться от многих превратностей природы. Теперь же нам можно и должно избавиться от превратностей судьбы». Иными словами, речь вновь заходит о "техническом конструировании" человека, «редактировании» эволюции или — очередном «вознесении» над природой. Хотя, казалось бы, куда мудрее направить эти усилия на поиски внутренних своих возможностей, которыми природа наделила нас с избытком, рассчитанным на неизвестные еще экстремальные условия. И лучшим примером тому может служить открытый канадским физиологом Гансом Селье механизм стресса. Механизм этот настолько же совершенен, насколько и сложен, и трудно предположить в нем «абсурдность», «случайность» эволюции. Давайте же, хотя бы из уважения к этому гениальному созданию природы, отдадим ему несколько минут нашего времени.

На тепло, или холод, ожог или ласку — на любое воздействие внешней среды организм наш отвечает не только специфическими защитными реакциями (расширением, скажем, сосудов в жару), но и процессом общефизиологическим, «адаптивным синдромом», мобилизующим весь организм в целом на готовность к борьбе или приспособление к новой ситуации. При опасности в крови автоматически увеличивается количество адреналина (транспортирующего к мозгу и мышцам новые силы), отключаются пищеварительные органы (в целях экономии энергии), мгновенно приводится в готовность механизм быстрого свертывания крови, насыщается красными кровяными тельцами кровь для усиленного поглощения кислорода — короче говоря, как только в наш мозг поступает сигнал об «атаке» психических, механических или химических агентов-стрессоров, он тотчас изменяет режим работы наших органов, включая защитные реакции. В этом состоит биологическое значение стресса, выработанного эволюцией для сохранения жизни. Жизни вообще, ибо стрессовые реакции отмечаются не только, скажем, у автора, но и у его собаки, и у цветка, что стоит на подоконнике, и у тополя, что растет во дворе под окном.

Механизм и уровни стрессовых реакций у наших первобытных предков и у нас примерно одинаковы. Только дальний наш предок был в более выгодном положении: он сразу же вступал в схватку или спасался бегством, давая разрядку происшедшему в организме изменению. С нами же дело обстоит иначе: чаще мы вынуждены сдерживаться и — наживать болезни психосоматического происхождения. Ведь защитные реакции изменяют биохимическую среду организма, что без соответствующей ее разрядки вызывает различные недуги — от язвы желудка до головной боли. Работоспособность, естественно, падает, и на многих западных предприятиях для снижения стрессовых реакций в специально отведенных помещениях устанавливаются искусно выполненные муляжи руководителей (мастеров, инженеров, директоров), избивая палкой которых недовольные «отводят душу». Но жизнь наша осложнена не одними производственными неурядицами, — возросли все эмоциональные нагрузки, весь теми жизни, не обеспеченный постепенным приспособлением организма. Кстати, здесь тоже усматривается «несовершенство» эволюции: утверждают что созданный ею механизм наших эмоций, рассчитанный на узкий, испытывавшийся предками диапазон стрессовых факторов, давно устарел, стал атавистическим, неработоспособным. Рост же психосоматических заболеваний породил стереотип опасности волнений, расхожую мудрость пользы сохранения невозобновляемых якобы нервных клеток, с убыванием которых сокращаются будто бы и сроки нашей жизни.

Заметим попутно, что истинная причина старения еще не установлена, как не определен однозначно и видовой срок жизни. Не так давно старение объяснялось примерно двумястами гипотезами, теперь их более трехсот, а, как известно, если явление объясняется множеством причин, то истинный механизм его еще неизвестен. Нет единодушия и в вопросе о сроке продолжительности жизни. Согласно одному, например, мнению, организм человека рассчитан на 100 — 150 лет; согласно другому, бионорма жизни мужчин — 86 лет, женщин — 88 лет. В США срок продолжительности жизни женщин определяется в 74 — 75, мужчин — 67 — 68 лет. Когда у американских врачей спросили: «Почему женщины живут дольше?», большинство связало это с более крепкой природной их конституцией и тем, что женщины значительно лучше мужчин переносят стрессовые напряжения. Здесь нельзя не вспомнить предложенную советским ученым В. Геодакяном гипотезу, суть которой состоит в следующем.

Известно, что одним из главнейших условий развития всякого биологического вида является его способность сохранять свои свойства и изменять их. Среда постоянно изменяется, и не всегда в сторону лучшую, а потому (чтобы лучше сохраниться) биовид должен в какой-то мере отделиться от нее. Но и иметь с ней хороший контакт, чтобы изменяться в соответствии с ее изменениями. И вот, решая сложную эту задачу, природа разделила биовид на две части: одну (мужские особи) она приблизила к среде, другую (женские) — «отодвинула» в глубину, что и повысило устойчивость вида в целом. Через мужские особи биовид получает информацию об изменениях — этим и объясняется их повышенная чувствительность к различным колебаниям среды, повышенная их «повреждаемость» и смертность. (Повышенная «мужская» смертность — явление общебиологическое, свойственное большинству биовидов как животного, так и растительного мира.) Более же приспособленные к изменениям среды мужские особи выживают, передавая виду новые качества через потомство.

На женские особи природа возложила функции сохранения и продолжения видовых свойств, создав их более  «консервативными» биологически. Последнее подтверждается и операциями по пересадке органов: защитные реакции организма, которые приходилось преодолевать трансплантируемым органам, у женщин были более сильными.

Таким образом, можно предположить, что на мужских особях эволюция как бы пробует создание новых качеств для приспособления вида к изменениям среды.

Понятно, что всякие изменения внешней среды должны повышать как смертность, так и рождаемость мужских особей, а колебания в соотношениях полов подчинены той эволюционной задаче, которая определила различные бионагрузки для совместного благополучия особей и повышения устойчивости вида в целом. Этими основными положениями гипотезы, определяющими роль особей в эволюции вида, объясняются и психофизические особенности мужчин и женщин: различный их эмоциональный и психический склад, разные склонности и направленность интересов, по мнению некоторых ученых — замедление развития новых областей знаний при широкой феминизации науки и, конечно, различное восприятие стрессовых нагрузок..

«Включение» стрессовых реакций активизирует в организме выработку двух типов гормонов, один из которых вызывает к действию силы для борьбы, а другой, «примиренческий», сдерживает его иммунологические реакции. И какой из них будет «задействован» на полную мощность — зависит от нашей оценки возникшей ситуации. Следовательно, болезни наши нередко происходят от неправильных оценок ситуации, от чересчур, скажем, бурных реакций, словно опасность — безусловна. «Может быть, — замечает Г. Селье, — если бы мы воевали только в тех случаях, когда сражаться действительно необходимо, мы бы почти не воевали». Что ж, вполне возможно. Мы же подчеркнем другую мысль выдающегося физиолога, в которой он говорит о возможности регуляции стрессовых реакций сознанием, правильным подходом к возникающим проблемам и ситуациям.

Изучение стрессов показало также, что вызываемые ими заболевания происходят не столько от наших эмоций и их «знака», сколько от ответного нашего поведения. Активное — стимулирует защитные силы, пассивное — их угнетает, способствуя развитию недуга. Так был открыт механизм «поисковой активности», действующий через попытку изменить или неблагоприятную ситуацию, или ее оценку, наше о ней представление. И чем выше «поисковая активность», тем сильнее сопротивляемость организма, и все наши эмоции, даже горестные, не так вредны, как бездействие, волнение ожиданий или неизвестности. Так что — не избегайте неприятностей, читатель, полагая, что тем самым можно увеличить число дней своей жизни. Более того, подобно мышечной системе, ослабляющейся пассивным образом жизни, детренируются и защитные наши системы без эмоциональных нагрузок, нервных напряжений, определенные доли которых даже полезны для организма. При работе, конечно, известного уже вам механизма «поисковой активности». А потому — волнуйтесь на здоровье! Природа наделила нас совершенными саморегулятивными механизмами защиты, эволюционно рассчитанными на большие нагрузки, и мы их только еще открываем, только учимся пользоваться ими.

Природа снабдила нас инстинктом любопытства, который эволюция преобразовала во врожденную познавательную способность, и даже в первые дни своей жизни ясное видение вещи вызывает у ребенка не меньшее удовольствие, чем удовлетворение голода. Она дала нам реакцию на чужую боль, а из нее выросло сочувствие и сострадание; она вложила в нас «рефлекс свободы», также проявляющийся с первых дней в форме сопротивления младенца ограничению двигательной его активности. Социальная же эволюция довела этот рефлекс до уровня осознанной необходимости и свободы выбора, ставшей основой нравственности, ответственности за поступки и представления о счастье. Всего того, что подняло человека над силой слепых инстинктов и создало человеческую личность, «техническое конструирование» которой не только снижает ее ценность, но и противоречит одному из важнейших законов природы — саморегуляции.

Мы знаем, что кроме биологического наследования есть и наследование социальное. Механизм его действует на человека через родителей, сверстников, учителей — всех людей, с которыми он общался; через прочитанные книги, просмотренные фильмы, спектакли, другие произведения искусства. Если генетическая наша программа включает всю историю природы, то программа социального наследования содержит всю историю человечества. И обеим им свойственна консервативность. Последнее помогает нам сохранять свои исторические завоевания в периоды, например, реакций, но оно же и тормозит развитие, оставляя устаревшие мотивировки поступков, тенденции, предрассудки, преодоление которых возможно воспитанием, формированием личности нового типа. Этот путь создания сбалансированного, гармоничного человека — без «технического» его конструирования, не через физическое вторжение в его мозг, а посредством самого мозга, — этот путь представляется естественным, а значит, и единственно верным. Потому что он, восстанавливая целостность человека, сохраняет в целостности и его природу, и важнейшее свойство личности: потребность в свободе выбора — основу нравственного прогресса.

Без свободы выбора нет развития личности, а выбора нет без многообразия. Необходимое условие устойчивости экологических систем оказывается и важнейшим условием развития личности, всего общества. Развития и существования, способности приспособления к изменяющимся условиям среды. Отметим здесь и тревогу, которую вызывает снижение мирового социально-культурного многообразия: забвение наследия предыдущих поколений, растущая гомогенность социальных и культурных ценностей различных народов, ведущая к однообразию мира. Все это, как отмечалось на апрельской (1982 г.) Генеральной конференции ЮНЕСКО, «...может создать ситуацию, при которой человечество останется безоружным перед лицом неизвестных или новых опасностей, подобно тому, как отдельные экземпляры животного и растительного мира, искусственно селекционированные из-за своей производительности или урожайности, оказываются вдруг неприспособленными к существованию, тогда как богатый и разнообразный природный генетический фонд мог позволить им выстоять перед любой угрозой. Кто может сказать, что какая-то культура или генетический вид, исчезнувшие в руинах традиционных обществ, не являлись составной частью наследия, которое, возможно, необходимо для сохранения человечества? Вполне можно предположить гибель технократического человека от энтропии из-за отсутствия достаточной дифференциации между различными культурами».

Итак — многообразие... Вся эволюция, от изначального «Большого взрыва» до наших дней, шла по пути его увеличения и усложнения природных систем. Из одного-двух химических элементов в недрах звезды возникли все остальные, от одного-двух биовидов на планете произошли миллионы других, для того чтобы сохранить жизнь в бесконечно меняющихся условиях, чтобы увеличить возможность к ним приспособления. И если приспособленность рассматривать как меру совершенства, то мерой совершенства эволюции следует считать возможности адаптационных ее механизмов.

С усложнением форм движения материи (химическая — биологическая — социальная) увеличиваются и механизмы реагирования на изменения среды. К инстинктам, эмоциям, стрессовым реакциям природа добавляет еще разум, способный управлять последними и являющий собой самый совершенный на сегодня адаптационный механизм. От простых способов размножения природа переходит к размножению разнополому, которое лучше сохраняет биовид, ускоряет его реакции на изменения среды, повышает его приспособляемость. Одного этого, пожалуй, предостаточно для того, чтобы саму концепцию абсурдности и случайности признать абсурдной. Однако речь сейчас — о многообразии как важнейшем условии существования всего живого. И если нам неведомы цели эволюции, то во всяком случае мы можем сформулировать критерий ее интересов. Это — сохранение многообразия как эволюционного потенциала. И оно может стать и нашей целью. Ведь никто другой не обладает больше на планете разумом, одни мы представляем сознание Земли, отвечаем за «мышление биосферы» и сохранность эволюции. А всех дел-то — не мешать ей идти своим чередом, предоставляя наибольшую свободу и не пытаясь ее «редактировать».

Спасительное многообразие

Через одно-другое столетие в научном, экономическом, техническом и культурном отношениях наши потомки будут отличаться от нас не меньше, чем мы от своих предков XVIII — XIX вв. Возможно, а скорее всего — наверное, откроются иные, более глубокие, чем видятся ныне, связи в органическом мире, а быть может, и его связи с миром неживой природы. Все это, безусловно, изменит мировоззрение наше, систему ценностей и морально-этические нормы не меньше, чем сделали открытия Галилея, Коперника, Дарвина, Менделя и других ученых-естественников, которые на незаметном цветном ли горюшке или мушке-дрозофиле раскрыли тайны Земли, Вселенной и нашего собственного устройства. И возможно, вместе с исчезающими ныне организмами безвозвратно уходит что-то жизненно необходимое нашим предкам, но неизвестное нам сегодня. А потому существование всего ныне живущего следует считать не менее важным, чем свое собственное, всегда памятуя о том, что все мы, люди, как этап развития природы являем собой одну из ее форм. Форму еще несовершенную, недавно зародившуюся и только начавшую свое развитие. И еще о том, что место свое мы заняли благодаря эволюции, которая продолжается, отторгая так или иначе все мешающее ее ходу.

Она вечна — природа. Она существовала задолго до нашего появления и будет существовать всегда. Даже тогда, если мы вдруг исчезнем в результате какой-либо катастрофы жизнь останется в форме, например, наиболее стойких бактерии» способных существовать в невыносимых для нас условиях. Возгласы о деградации природы (равно как и призывы к ее охране) — это лишь эмоции крайнего антропоцентризма. Того самого, что венчает человека «царем природы», застилает его глаза собственным величием, мешающим узреть все животворные, его же жизнь обеспечивающие природные взаимосвязи. Природа деградировать не может, она вечно эволюционирует, заменяя не соответственное ей соответствующим. Деградирует наша природная среда, системы нашего жизнеобеспечения, которые-то охранять мы можем и должны. Только их. Не природу. Ведь никто из нас не считает медведя способным охранять от разрушений леса, долы и горы того края, где находится его берлога. И если он, славный медведь, заберется зачем-нибудь на гору, мы не назовем его победителем вершины. Между тем залезшего на гору человека мы считаем се покорителем, исследование морей и океанов определяем нередко как покорение морских глубин, а изучение космического пространства — завоеванием космоса. Вот что пишет по этому поводу Г. Волков: «...с капитализма утвердился и стал господствующим взгляд на природу как на нечто противостоящее, противоположное, чуждое человеку, даже враждебное, с чем нужно постоянно «бороться», что нужно «покорять» и «побеждать», над чем нужно устанавливать «господство». Сами слова эти, взятые из лексикона социальных конфликтов, разрешаемых революциями, войнами, насилием, обнаруживают истоки такого отношения к природе, не изжитого и по сей день...»

Изжить — трудно. Ведь 99% всей своей истории человек вел с природой борьбу за существование, и только тысячу лет назад (из 350 тыс. лет), когда начал производить сам, почувствовал себя увереннее. А силу ощутил совсем недавно, за последние 250 — 300 лет. Весь этот необозримо длительный срок представления о природе у человека были враждебными ей, определялись моделью «противостояния» и поддерживались определенными установками сознания, усилившимися, как мы знаем, в эпоху зарождающегося капитализма. Именно он упрочил веру в то, что у природы нет назначения другого, кроме удовлетворения наших потребностей.

«Воспитательная работа в недалеком прошлом, — писал академик В. И. Виноградов, — была направлена на то, чтобы противостоять природе. Сейчас мы пожинаем плоды собственной недальновидности». Вспомним английского ученого М. Никольсона, шутливо заметившего, что старое, классическое образование приведет к тому, что возможности наши в отношении охраны среды будут мало чем отличны от аналогичных — стада обезьян. А писатель А. П. Казанцев не раз сетовал, отмечая сложившийся примат образования над воспитанием.

«Антиприродные» установки сознания, вытекающие из них мораль и нормы поведения изменить, конечно, нелегко как разобрать веками возводимую крепостную стену. Однако иного выхода нет: мы стали сильны до опасности себе самим. И чтобы сохранить свое существование, мы вновь должны обрести мудрость (потерянную, если верить Т. Элиоту, в информации), должны ликвидировать ту трещину, что прошла между нашей нравственной и научно-технической мыслью. Говоря словами Станислава Ежи Ленца: «У человека уже нет выбора — он должен оставаться человеком», добавим к тому: не меньше, но и не больше.

«Мы должны быть подмастерьями природы», — сказал однажды известный хирург, Герой Социалистического Труда профессор Г. А. Илизаров. Лучше, пожалуй, не скажешь: подмастерьями.

Природа, как мы теперь знаем, давала нам немало ценных советов, догадок, открытий, когда и если мы прислушивались к ней внимательно. Подсказала она и как устранить одно из главных в наших с ней отношениях противоречий: идею «гибкого производства».

Давно известно, что основная «эволюционная задача» производства — это превращение его во «вполне объективный производственный организм». Такой, в котором все производственные процессы — энергетические, технологические, транспортные — происходят целостно, органично связанно и безотходно. Как в природе. И так же независимо от ограниченных наших, человеческих, возможностей. Эта ограниченность заставила нас когда-то заменить мускульную силу энергетическими установками и механической техникой, перейти к механизированному производству. С усложнением, однако, техники, возрастанием точности механизмов и скоростей «рабочих» процессов нам делается не по силам их контролировать, ими управлять. Возникает, кроме того, необходимость полной автоматизации производства, замещающей уже не только наш физический, но отчасти и умственный труд.

Автоматизация позволила использовать природные силы микроскопического уровня, снижающие отходность производства, разобщенность отдельных производственных процессов, а то и отраслей. Иначе говоря, она увеличила возможности «объективизации» производства, уменьшая и зависимость последнего от наших сенсорных органов, не способных контролировать многие природные процессы (радиационные, ультразвуковые, электромагнитные и т. п.). Но и автоматизированное производство не являет еще собой систему непрерывной и взаимоувязанной совокупности различных «рабочих органов». Оно все еще «разомкнуто» человеком, которому вновь становится не по силам переработать всю информацию о поведении сотен и тысяч элементов производственного процесса. Переработать в кратчайший срок — ведь процесс идет быстро, — предугадать результаты воздействия на него внешних факторов и выбрать оптимальный его режим. Так- появляется потребность в замещении уже умственного труда (основных технических его функций) кибернетическими системами управления, или кибернетизации производства.

Развитие микроэлектроники позволяет осуществлять любой контроль за происходящими в процессах колебаниями температур, давлений, концентраций, даже изменениями качественных характеристик сырья. Она дает возможность конструировать механизмы, снабженные сенсорными устройствами, способными изменять заданные инструкции и давать новые.

В гармонии с природой

Нельзя не согласиться с мнением о том, что со времени изобретения паровых машин никакое еще открытие не оказывало столь широкого воздействия на все сферы производства, как сделала то микроэлектроника. А Ежи Ленц отметил с грустью: «Техника достигнет скоро такого совершенства, что человек сможет обойтись без самого себя». Однако все развитие общества (и материального производства как средства удовлетворения его потребностей) происходит под флагом все большего расширения техносферы: различных машин, механизмов и устройств, с помощью которых человек... «покоряет природу» — едва не написал автор. Это словосочетание повторялось так часто, что стало казаться естественным.

Всю историю развития живой природы можно рассматривать как историю приспособления живых существ к не раз менявшейся среде обитания. Приспособления через перестройку своих организмов, форм и органов тела. Из рыб произошли земноводные, а из них — сухопутные животные, встав сначала на четвереньки, потом — на ноги. И эволюцию организмов можно рассматривать как их самореконструкцию, вызванную изменением условий, необходимостью освоения новых функций и развития новых структур тела. Вот этот природный принцип самореконструкции, саморегулируемого соотношения функций и структур ученые и предложили для создания производства нового типа — самоперестраивающегося — с изменением природных условий или социальных заказов. Иными словами — «живого». Сказка? Давайте посмотрим.

Современное техническое оборудование, конечно, недостаточно гибко для этих целей. Его «приспособительные» способности к функциональным изменениям оставляют желать много лучшего. Стало быть, нужно расширить его «приспособляемость», повысить универсализацию, разработать производственные системы с гибкими структурно- функциональными связями. Частично это уже осуществляется в автоматизированных системах, способных переходить на производство новой продукции без существенных затрат на реконструкцию. Задача — в создании кибернетизированного производства с оборудованием, способным к самореорганизации в широком диапазоне. Законы саморегуляции объективны — они проявляются в живых системах. А поскольку принципы и закономерности организации для всех целенаправленных систем считаются общими, то возможным считается и создание искусственных самореорганизующихся (в известных, конечно, пределах) систем.

Мы знаем, что природа являет собой саморегулирующуюся систему. Она чутко реагирует на воздействия, переходя из одного устойчивого состояния в другое. Известно и то, что пренебрежение ответными ее реакциями, направленными на восстановление своей устойчивости, может вызвать катастрофические для нас последствия. Отсюда задачей совершенствования нашего производства (как искусственного биотехнического организма) становится такое его «вживление» в организм природы, при котором он не был бы отторгнут как чужеродный, несовместимый элемент. И первым условием подобной «имплантации» делается построение производства по принципам живых систем, в которых функции и взаимосвязи отдельных органов определяются функционированием всего организма в целом, — производства максимально «природного».

Ученые считают, что развитие общества и среды его обитания проходило согласно закону отрицания отрицания, от начальной, биологической стадии в противоположную, искусственную (техническую) сторону. Соответственно тому же закону, дальнейшее развитие должно идти в свою противоположность, но уже на более высоком уровне, включающем все достижения научно-технического прогресса и органично сочетающем технические и биологические начала. Заметим попутно, что использование «подсмотренных» у природы процессов уже дало ряд новых производственных направлений. Это и генная инженерия, позволяющая «конструировать» растения с заданными свойствами, и использование бактерий для получения кормов очистки почв, и многое другое, для развития чего в нашей стране создан межотраслевой научно-технический комплекс «Биоген». Все основанные на природных процессах производства уже сейчас позволяют полнее использовать естественные ресурсы, получать больше качественной продукции с меньшими потерями, затратами и ущербами. Расширенная же бионизация производства позволит не только более полно использовать природные силы, свести на нет печальные последствия хозяйственной деятельности (через максимальную ее «объективизацию»), но и восстановить нарушенное единство человека и природы при ведущей уже роли первого. Роли, направленной не на одностороннюю эксплуатацию природы, а на ее гуманизацию по ее же собственным законам.

Оглянемся назад. В начале развития механизированного производства орудия труда были лишь машинными копиями ручных орудий, только приводимыми в действие не мускульной силой, а механизмами. Современные производственные орудия претерпели такие изменения, которые в прошлые эпохи не могла представить никакая фантазия. Лазерный луч, скажем, выполняющий функции сверла; бактерия, служащая орудием добычи полезных ископаемых; космический спутник, являющийся средством связи, и т. п. Вполне реально предположить, что столь же «фантастичное» перерождение рабочих, транспортных, энергетических органов производства произойдет и при развитии его на принципиально новых, саморегулирующихся началах.

Кануло в прошлые геологические эры время, когда процессом сохранения на Земле жизни «управляла» закодированная эволюцией в генетических аппаратах информация, биологический инстинкт самосохранения. И при всем уважении к директору Международного института жизни М. Моруа вряд ли можно согласиться с его предложением надеяться лишь на этот древний инстинкт. А в случае несбыточности надежды, в случае нашей гибели, видеть здесь проявление закона развития: «...значит, наш вид — очередная тупиковая ветвь эволюции. Как динозавры».

Однако со времен динозавров на Земле случилось немало изменений. Многократно усложнившиеся условия жизни побудили природу создать и много более совершенный (чем инстинкт) адаптационный механизм — разум. Именно от него зависит ныне судьба нашего биовида: от правильного его использования, в том числе и разумного природопользования, разумного им управления. В этом свете больше привлекает идем, высказанная академиком Н. Моисеевым, о направленном развитии жизни, вектор которого зависит от самого человека, его способности сохранить свою эволюцию от "тупиковой ветви". Без этого умения (желания?) повторение нами истории динозавров представляется таким же возможным, как повторение курса обучения второгодником, не выдержавшим экзамена. И вероятность сего, думается, все увеличивается.

Совсем недавно — всего десять лет назад — победа над бесплодием казалась ученым несбыточной мечтой, но стала явью. Луиза Браун (первый зачатый вне чрева ребенок) открыла новую страницу в истории нашего биовида, но и разорвала привычную связь между половым влечением — воспроизводством человека — родственными узами, поставив под сомнение роль традиционной семьи — одного из основных институтов современного общества.

А иные ученые, пользуясь последними открытиями биологии, предлагают уже «создавать» людей-мутантов с формами м размерами, удобными для космических кораблей, или «недочеловеков» (гибриды людей и шимпанзе) как «живые банки», необходимые для пересадок органов тела, или «сверх- человеков» для производства видов работ, претящих обычному человеку, (Это проходившее в Лондоне собрание ученых получило название «Съезд фабрикантов людей».) Предрекается даже, что в третьем тысячелетии естественная беременность будет считаться извращением.

Развитие генетики вызвало в мире беспокойство большее, пожалуй, чем в свое время расщепление атома: судьба человечества и основных прав человека (на отцовство, скажем, и материнство, честь и целостность семьи) затрагивались более зримо.

А ведь искусственное оплодотворение, генная инженерия, другие достижения биологии были взяты человечеством на вооружение (как, увы, в прямом, так и в переносном смысле) в стремлении укрепить свой род, свою безопасность.

Не правда ли, нечто похожее мы наблюдали уже в своей истории, когда первобытный человек, взяв в руки палку, «вырастил» ее со временем в «Першинг» с ядерным зарядом. Правда, ученые видят в этой аналогии некоторое различие: генетика затрагивает основы основ живого, и возможная потеря контроля над созданной «новой» живой материей приравнивается ими к сверх катастрофе пострашнее ядерной.

Вспомнив об упоминаемой ранее шаткости балансов растущего вооружения, о неудачах, постигавших нас при попытках сбалансировать растущие потребности экстенсивным использованием природных ресурсов, добавив ко всему этому вышеизложенные мысли о достижениях биологии, читатель, быть может, подумает: «Почему же наш биовид, наше сообщество по мере развития становится все более уязвимым для ошибок, совершаемых в благом, казалось бы стремлении сохранить равновесие?»

Лауреат Нобелевской премии ученый Френсис Крик заметил однажды: «Развитие биологии в определенной мере разрушит традиционные основы наших этических принципов, и я не нахожу легкого ответа на вопрос, какие другие принципы мы сможем предложить взамен».

Этические принципы... Может быть, именно в них таится ключ от многих наших ошибок? Быть может, нужна, необходима новая этика, делающая концепции правильности и ошибочности, справедливости, добра, ала и несправедливости применимыми в отношениях человека не только с себе подобными, но и со всем, что окружает на Земле единственного носителя разума. Или, другими словами, общие нормы, что могли бы регулировать взаимодействие человека с растениями и животными, горами и долами, реками и океанами — со всей остальной природой, нормы, без которых взаимоотношение это носит весьма однобокий, сугубо экономический характер. Впрочем, и самой экономике, как считают специалисты, тоже недостает этики. Вот что писал незадолго до своей кончины академик А. Кантарович: «Экономическая культура хозяйствования у нас упала не из-за низкого уровня научных знаний, а из-за отсутствия этики».

Конечно, объяснять все наши ошибки отсутствием соответствующей времени этики было бы тоже ошибкой. Причины наших неудач заключены не только в ней одной, и о некоторых мы рассказали. Для рассмотрения других нужна еще одна книга, а может быть, и не одна, не одного автора. Здесь же мы коснемся лишь фрагментов одного вопроса — управления.

Считается, что искусство управления зависит прежде всего от правильного определения приоритетов, правильного выбора и постановки важнейших целей. Последние десятилетия ими считались сферы материального производства, отчего затраты на создание заводов, фабрик, шахт многократно превышали аналогичные на развитие, скажем, транспорта, здравоохранения, культуры и других сфер деятельности, не производящих овеществленных продуктов. Само развитие приравнивалось к расширению «базовых» отраслей производства, таких, как энергетика, добыча разнообразных природных ресурсов, а предпочтение отдавалось показателям их объема. Все это, вместе взятое, породило «гигантоманию», другие нездоровые явления, словно злокачественная опухоль разъедавшие тело производственного организма, природной среды, направляя в «тупиковую ветвь» сам процесс развития.

Понятно, что для оздоровления нужны другие приоритеты. И они определены, образуют особый класс целей, захватывающих не только чистое производство, но и иные сферы деятельности, такие, как, например, наука, культура, образование. Этот класс целей, формируя новые принципы развития, требует и нового, качественно иного мышления, позволяющего охватывать многообразие не совсем привычных взаимосвязей. Каких? Возьмем, к примеру, энергию и энергоресурсы. Рост их потребления связан не только с увеличением производственной нашей деятельности, но и с небрежным, порой расточительным их использованием. Энергопроизводство и энергопотребление — две основные и, пожалуй, равнозначные составляющие энергохозяйства, но при распределении затрат на развитие и совершенствование этих частей приоритет был за производством. Между тем масштабы и структура энергопотребностей немало зависят от энергосбережения, повышающего КПД использования как энергии, так и энергоресурсов, а равно снижающего нагрузки на среду. Читатель, быть может, помнит о микротранзисторах, сокращающих расход энергии электромоторами и фактически замещающих работу целых электростанций. Не одними, конечно, этими устройствами определяется развитие электроники, но электронизация по масштабам своим взяла верх над электрификацией, и в ряде стран затраты на электронную технику превысили капиталовложения в развитие топливно-энергетических комплексов.

Понятие «хорошо» ныне стало иным, чем, скажем, десятилетие назад. Приоритеты смещаются с добычи природных ресурсов в более полное, безотходное их использование; значительно больше прежнего внимания уделяют развитию складского хозяйства, снижающего, как мы знаем, отходность сельскохозяйственной продукции; приоритет получает развитие и совершенствование транспортных систем, связи, информационного обслуживания. Можно даже сказать, что одной из характерных черт новой стратегии развития стало то, что приоритетность получили сферы деятельности, считавшиеся прежде «вспомогательными», «обслуживающими» непосредственное - материальное производство, лежащие в стадиях «до» и «после» чисто производственного процесса. Подобное смещение акцентов не лишено оснований. По проведенным в США оценкам, качество продукции на 75% определяется в допроизводственной стадии: при поисках конструкторских решений, проектировании, обработке и доводке опытных образцов. А в процессе самого производства качество в основном (на 80 — 85%) зависит от правильности управленческих решений и действий. Быть может, от аналогичных же соотношений зависит и «качество» (направление) нашего дальнейшего развития? Подобные оценки автору не встречались, но читатель, наверное, согласится с тем, что новые принципы развития, вызывая необходимость качественно иного мышления, требуют переосмысливания и роли самого человеческого фактора. А это выводит в число приоритетов образование и культуру.

Чем иным, как не недостатком общей культуры, можно объяснить тот факт, что на наших производственных предприятиях около трети предложений по внедрениям отклонялось из-за убеждения: несимпатичный чем-то человек не может предложить нечто стоящее. Рискнем предположить, что в причинах «неприятия» промышленностью большей части прогрессивных, уже апробированных технологических решений и изобретений (кроме несовершенств хозяйственного механизма) существенную долю причин составляет низкая культура, безотчетное следование биологическому инстинкту самосохранения, отторгающему всякое связанное с риском, изменяющее привычный уклад жизни новшество.

Общение с неведомым всегда требует высокой общей культуры, и неспроста в космической психологии существует специальный термин «реакция на новизну», означающий умение правильно отреагировать на неожиданность, проявить заинтересованность в неизвестном.

Общая культура, как и наука, стала материальной ценностью, ибо она тесно связана с культурой самого производства, определяя недостатки последнего, а также способствуя или тормозя «переориентацию» умов, так необходимую нам сегодня. Необходимую хотя бы потому, что в век автоматизации и кибернетизации, высокой концентрации неведомых раньше сил в одной «кнопке» многие наши успехи и неудачи зависят от сидящего у «кнопки» человека: его культуры, не свойственной «твердой логике» способности правильно ориентироваться в быстро меняющихся условиях места и времени, широты и гибкости мышления и, конечно, образования.

Ведь задачей последнего стало не только «больше, быстрее», но и «больше, быстрее, экономнее, безопаснее». Решение этого по силам не специалистам - «предметникам» (на которых и сориентирована в основном современная система образования), а «универсалистам», способным охватывать многообразие связей, причин и последствий...

Академик В. Легасов считает, что, «когда надо создавать то, чего еще не было, должен соблюдаться примат науки над промышленностью». Позволим себе добавить: и примат культуры, имея здесь в виду также образование и надеясь, что вышеизложенное убедило читателя в значимости «нетехнических. творений разума в деле создания «объективного» производственного организма. А можно сказать и так: создание «природного» материального производства немало связано с формированием целостного, с неразлаженной нравственной и технической мыслью, гармонично развитого человека. Последнее же, напомним, является важнейшей целью нашего общества, на которую направлены в конечном результате все наши усилия. И это дает надежды на то, что наступит время, когда на всех фабриках наших и заводах отходы автоматически станут сырьем для нового производственного цикла, сводя на нет нагрузки на среду. При изменениях же в последней или нехватке какого-то ресурса, смене заказа на продукцию так же автоматически произойдет перестройка самого производства. Управляемое кем-то одним или двумя из нас, безболезненно для природы оно будет создавать ракетопланы и вечные перья, караваи хлеба и платья, игрушки для детей и для взрослых — все это и производящие их орудия труда без нашего присутствия, но по вкусу нашему и желанию. Оставив нам время и силы для познания всегда новой, никогда до конца не познаваемой природы, сохраненной среды обитания, будто в благодарность дарующей роду человеческому вечность. Вечное существование, наслаждение жизнью, любовью, братством и творчеством. И, как писал Артур Кларк в книге «Черты будущего», «...тогда наши потомки, не отягощенные жаждой стяжания, вспомнят о том, что забыли многие из нас: единственное, что действительно важно в жизни, — это такие неосязаемые вещи, как красота и мудрость, смех и любовь».

С раннего детства автор питал необъяснимую тягу к сказке и тайную в нее веру. Но может быть, в этом-то и есть смысл и цель нашего существования: делать сказку былью? Ведь в сущности, как мы видим, это вполне возможно. В гармонии с природой.

 

Интересно знать

Департамент энергетики США отобрал 37 исследовательских проектов в области хранения энергии, энергии биомассы, захвата диоксида углерода и ряда других направлений. Среди них - новые металловоздушные батареи на основе ионных жидкостей с плотностью энергии превышающей в 6-20 раз плотность энергии обычных литиевых аккумуляторов, а так же проект по получению бензина непосредственно из солнечного света и CO2 используя симбиоз двух микроорганизмов.

антифриз g13 vw g13
 
Ручка купить запчасть 6K088167101C Skoda Audi Volkswagen Seat
 
bitcoin laundry
 
my mp3 song free