Зеленая энергия - популярно об экологии, химии, технологиях

  • Увеличить размер шрифта
  • Размер шрифта по умолчанию
  • Уменьшить размер шрифта
Home Библиотека Экология и человек Уменьшение нагрузки на экологию планеты

Уменьшение нагрузки на экологию планеты

Этот вопрос: предельно допустимых нагрузок на среду, или, образно говоря, предела терпения природы, — представляется кардинальным. Потому что именно он определяет всю стратегию и тактику нашего природопользования, направления и объемы всех мероприятий по сохранению природных систем жизнеобеспечения. Теоретически подобной нагрузкой считается та, при которой качество среды если и изменяется, то в пределах, не вызывающих разрушения сообщества живых существ и возникновения неблагоприятных последствий у важнейших биологических видов. Все будто бы просто: суть определена, остается лишь ее «материализовать», выразить количественно и превратить в инструмент для действия — измерения качества природной среды. И тут простота кончается, начинаются архисложности.

Предположим, что мы определили важнейшие биологические виды. «Предположим» — потому, что сделать это не так-то просто. Ведь в организме природы, как и человека, нет органов «не важных». Каждый из современных биовидов имеет свою историю, предназначившую ему играть свою, особенную роль в поддержании равновесного состояния природной системы, современной формы жизни. Мы сейчас недостаточно еще знаем «кто есть кто», какую роль играет в природе каждый из живущих рядом с нами биовидов, а потому и выбор «важнейших» из них труден, условен, упрощен до выбора важнейших для нас, да и то на сегодня. Этот выбор начинается с нас самих, однако даже здесь не всегда можем мы сказать однозначно, определить строго, какой объем какого загрязнителя можно «выгружать» в среду без опаски. И потому, что последствия зачастую сказываются через долгие годы, если не десятилетия, а число новых неведомых природе загрязнителей все растет, опережая при этом возможности определения опасных их количеств или, как говорят специалисты, их предельно допустимых концентраций (ПДК). И потому, что расчеты ПДК базируются на оценке воздействия отдельно взятого загрязнителя, тогда как воздействуют они комплексно, а вступая в реакции между собой, образуют к тому же новые, совсем иные соединения. Кроме того, в организм наш одно и то же вещество попадает и с пищей, и с водой, и с воздухом, и если там, в каждой из этих сред, количества его будут в пределах рассчитанной нормы, то в сумме могут серьезно превысить безвредную дозу. Не всегда можно учесть и такие отдаленные эффекты, как генные мутации, которые передаются и накапливаются в скрытом состоянии, увеличивая «генетический груз» постепенно.

А было и такое: рассчитывались предельно допустимые концентрации в воде стронция. Проводились опыты на зайцах, найдено безвредное содержание этого вещества, которое после экстраполяции на организм человека и было принято за норму. А через некоторое время обнаружилась местность, в которой жители пили из источника воду, содержащую стронция в несколько раз больше установленной нормы. Пили ее испокон века без отравлений, заболеваний и других пагубных последствий. Возможно, привыкли, адаптировались, но, наверное, организм человека содержит гораздо больший запас прочности, и не только в расчете на зайцев и стронций. А какой именно — это пока неизвестно.

Трудности определения пороговых уровней загрязнений порождаются и недостаточно определенной зависимостью здоровья человека от состояния природной среды, и некоторыми социальными причинами. Существует, например, мнение о том, что состояние нашего здоровья связано больше не с природными факторами среды, а с поведением человека, стилем его жизни. Так, главная причина роста заболеваемостей объясняется рядом ученых ростом нервно-психических нагрузок на организм при снижении его физической активности, увеличением затрат интеллектуальных сил. Согласно другому мнению, уже нам известному, отсутствие сведений не позволяет утверждать, что именно загрязнения вызывают болезни, и можно лишь говорить об усугублении ими существующего недуга. Полагают также, что и заболевания, и подрывающие сопротивляемость организма изменения в нем вызываются совместным, кумулятивным воздействием инфекций, травм, неправильным питанием, алкоголем, курением и другими поведенческими факторами. По мнению третьей группы ученых, возрастающие нагрузки на природную среду и ее ответные реакции существенно изменили соотношение причин заболеваемости. Увеличение ряда болезней и появление новых связывается с ростом материально-энергетических потоков, искусственных сред и их элементов. При этом отмечается, что воздействию подвергается не только биологическая функция человека, но и социальная, изменяются его творческие способности и нравственно-эстетический статус. Тревожным считается положение и с запасом генетической прочности, эволюционно рассчитанной на прошлое состояние среды. Относительно же быстрое ее изменение создает угрозу генетическому статусу человека (как необходимому условию физической и культурной преемственности поколений), генетической цельности человечества. К этой группе мнений можно отнести суждение о том, что расширение «техносферы» снижает действие механизмов естественного отбора, уменьшает диапазон приспособляемости, данный человеку природой, и современный Homo sapiens менее приспособлен к превратностям, скажем, погоды, чем тысячу лет назад.

Наконец, есть мнение и о том, что адаптационные возможности человека вполне соответствуют существующим темпам изменения природной среды. Однако неясность критических нагрузок на биосферу в целом, неопределенность уровней, после которых развитие пагубных для человечества процессов станет ускоренным и необратимым, не позволяет ответить, успеем ли мы приспособиться.

Следует, пожалуй, привести и крайнюю точку зрения, представители которой (их называют «экологическими волюнтаристами ») утверждают, что приспособляемость человека к изменяющимся условиям бесконечна так же, как беспредельна и преобразующая его деятельность в мире природы и в самом себе.

Подобные различия суждений можно объяснить в первую очередь слабой изученностью связей патологических процессов в организме человека с изменениями природной среды, часть которых, как мы отмечали, имеет весьма отдаленные последствия. Для ряда, например, химических загрязнителей характерно внешне не проявляющееся действие, и ничтожно малые их дозы, накапливаясь долгие годы, незаметно усиливают свое действие. При сильных защитных реакциях иные загрязнители, не оказывая моментального воздействия, становятся опасны в период ослабления организма. Кроме того, заболевание может возникнуть и от неоднократного воздействия на организм нескольких загрязнителей и причин; связано оно и с разной индивидуально-возрастной чувствительностью, различной сбалансированностью питания и т. п. Все это сложное сплетение разнообразных факторов, на фоне которых происходит воздействие природной среды на человека, делает многотрудным определение причинно- следственных связей. И понятно, что выявление их требует значительного времени, концентрированного усилия ученых разных отраслей науки. Многое уже сделано в развитии медико-биологического мониторинга (системы контроля качества среды), собран и обрабатывается существенный банк данных, однако еще больше сделать предстоит. А жизнь не ждет, она идет своим чередом: растет население планеты, увеличивается производство и — загрязнения. С точно еще не определенными по размерам, формам, времени, но определенно неблагоприятными последствиями для жизни.

Понятно, что все составляющие тесно взаимосвязаны, слагая стороны одного целого: среды жизни. Ни одна из них не может заменяться другой, они могут лишь ослаблять или усиливать воздействие какой-либо из них: природный дискомфорт, например, можно ослабить усиленным комфортом сред искусственной и социальной, однако качество среды жизни в этом случае нельзя считать идеальным. Оптимальное же соотношение составных частей среды зависит от потребностей человека, разговор о которых у нас впереди. А сейчас, для краткости изложения, условимся понимать в дальнейшем под средой социальной и среду искусственную и вернемся к прерванной мысли о том, что означенная среда влияет на состояние здоровья человека, быть может, больше, чем природная. Не все пока ясно здесь до конца. Но вполне очевидно, что увеличение затрат на улучшение последней на столько же уменьшает долю капитальных вложений в совершенствование первой. А построить, скажем, линию скоростного трамвая, быть может, лучше, чем снизить до принятого норматива загрязненность воздуха. Тем более что затраты на его очистку после определенного уровня возрастают по экспоненте, а существующий норматив — величина неточная. Он как тот журавль в небе, трамвай же — вещь более реальная. Он вполне ощутимо снижает транспортные нагрузки и все связанные с ними нервно-психические; он быстрее доставит нас к месту работы, а стало быть, и увеличит ее результативность (подсчитано, что после одного часа дороги производительность труда снижается на 10 — 15%). Трамвай к тому же сэкономит энергию и топливо, уменьшив тем самым и загрязнения природной среды. Так не лучше ли вместо очистного устройства проложить трамвайную линию? Вопрос остается без ответа. Нормативы качества природной среды не смогут сегодня дать его однозначно.

Но разум нетерпелив, неспокоен, и если задача не поддается решению одним путем, он пытается ее решать по-иному. Раз названные нормативы еще не совершенны, то нельзя ли пока обойтись без них? Подсчитав, скажем, предполагаемые ущербы от загрязнений, других нарушений природной среды и затраты, потребные на их предотвращение или восстановление. Ведь разные варианты развития территории вызывают и различные ущербы: заболеваемость населения и потери трудоспособности, изменение продуктивности сельскохозяйственных, рыбных и лесных угодий, сроков службы производственных фондов и т. п. А стало быть, и затраты на снижение ущербов будут различны (в зависимости, конечно, еще и от выбираемых для этого мероприятий). Сопоставление разных вариантов «ущербов-затрат» позволяет выбирать наилучший. Тот, что обеспечивает развитие с наименьшими ущербами и затратами экологического назначения. Нахождение подобного «экономического оптимума» качества природной среды дает, казалось бы, возможность избежать необходимости в природных нормативах — ведь оптимальный ее уровень определяется здесь непосредственным учетом неблагоприятных последствий. Подчеркнув «казалось бы», оставим на минуту сделанное предположение, обратив внимание на некоторые особенности означенного экономико-математического подхода. Подхода сравнительно нового, решающего, безусловно, многие задачи, как никакой другой, но оттого, быть может, и ослепляющего, переоцениваемого порой в попытках формализации неформализуемых явлений.

Математический аппарат, безупречно обрабатывая структурные аспекты проблемы, не может, однако, столь же успешно отразить все функциональные особенности подвижных природных систем.

Итак, в основе нашего экономико-математического поиска оптимального качества природной среды лежат расчеты ущербов от нарушений природных балансов и, с другой стороны, затрат на их предотвращение (восстановление). В категорию ущербов, как мы знаем, входят потери от возникающей нетрудоспособности (недопроизведенной продукции) и от снижения продуктивности важнейших для нас биологических систем. Но определение причин этих потерь, их связей с явлениями природными или социальными весьма затруднено. И от частных пространственно-временных разрывов между причиной и следствием, и от неясности связей заболеваний с загрязнениями среды. Примерно такая же степень неопределенностей присутствует и в причинно- следственных связях изменений урожайности тех или иных культур в тех или иных районах. Вопросы эти решаются обычно путем экспертных оценок. Так, в строгие расчеты вносятся моменты субъективности, и трудоемкие формулы начинают отражать уже не столько реа\ьную объективность, сколько возможности гибкости человеческого ума. Эта немалая степень неопределенности, введение субъективного в объективность поражает плодотворность строгих формул, заставляя их производить результаты неточные, вероятностные, стохастичные. Иные же математики, подобно любящим свое чадо родителям, приемлемость сей неточности оправдывают аналогичной стохастичностью ряда других экономических оценок. Но даже если означенная неточность и приемлема в некоторых экономических показателях (что все же сомнительно), то, без сомнений, она неприемлема для природы. Хотя бы в силу гораздо большей степени необратимости природных процессов. Ведь если, к примеру, можно переоборудовать предприятие за 5 — 10 лет, затратив 10 или 20 млн долл., то очистить воды и почвы от привнесенных туда тяжелых, скажем, металлов и прекратить начавшийся в среде процесс за те же сроки и средства нельзя. Да и до какой степени, какого предела надобно очищать? Все тот же сакраментальный вопрос...

В сопоставлении сумм «ущербов-затрат» состоит суть многосложной работы по выявлению «экономического оптимума» качества среды. И ответ на наш вопрос, казалось бы, очевиден: до уровня, при котором «затраты» не будут превышать «ущербы» (при одинаково минимальных их значениях), или когда прирост «затрат» вызовет равновеликое по меньшей мере снижение «ущербов». Но очевидность эта кажущаяся.

Ведь величина «ущербов» неточна, приблизительна, а значит, такой же будет и величина «затрат». Но главное — это то, что в них нельзя учесть ни ослабления генетической прочности человека, его психологического статуса и творческих потенций, ни разрушения культурных и эстетических ценностей, ни изменения погодно-климатических ситуаций, ни других, не поддающихся экономическим оценкам явлений. А они-то и являются определяющими параметрами качества природной среды. Приходим мы к безрадостному выводу: в обеих частях нашего математического аппарата обнаруживаются весьма слабые места. Можно сказать, что хромает он на обе ноги и оттого приводит нас не к искомому, не к желаемому, а куда- то «около», «примерно». И несовершенство его — от одной причины: плохой обеспеченности медико-биологическими данными (как от недостатка, так и от их несистематизированности). Казалось бы, именно в этом направлении и должны мы концентрировать все усилия поисков, и принятая в нашей стране методика подобных расчетов утверждена в статусе «временной», т. е. нуждающейся в совершенствовании. Но — формулы гипнотизируют...

Кажется, Фарадею принадлежит изречение о том, что если ты не понимаешь что-то в физике, то с помощью математики понимание не придет. Не чрезмерна ли увлеченность наша математикой и в рассматриваемой проблеме? Не пытаемся ли мы пробелы знаний своих о природе восполнить знанием математики, умением использовать новейшую вычислительную технику? Хорошо, если все это лишь наше увлечение, пусть даже невежественное, даже конъюнктурное. Даже это было бы не столь накладно. Но на «выходе» расчетов, заложенных в основу проектов, появляются суммы в десятки, сотни миллионов рублей, долларов, марок, «необходимых» будто бы для сохранения жизнеобеспечивающих систем, «обоснованных» якобы точным математическим аппаратом. И формулы гипнотизируют своей серьезностью, респектабельностью.

Они беспрестанно совершенствуются, уточняются, надстраиваются, и совсем уж начинает забываться, что многие из них — здание, возводимое на песке, а всевозможное их улучшение походит на совершенствование обтекаемости автомобиля со слабым двигателем.

Мы — один из наиболее «прочных» биологических видов, и вряд ли правомерно оценивать нашим состоянием оптимальное качество природной среды. Жизнеобеспеченность наша немало зависит от состояния многих биотических и абиотических элементов, незащищенность стандартами которых угрожает, например, снижением все того те разнообразия — необходимого условия нашего существования.

Возможность самовосстановления экологических систем, ландшафтов, всей природной среды, их устойчивости к воздействиям хозяйственных нагрузок определяется не только внутренним разнообразием, но и дифференциацией, которые совместно характеризуют рекреационные и эстетические их качества.

Использование ландшафта

"Ландшафт, — писал В. Солоухин, — по всей его сложности и совокупности — это не просто лицо земли, лицо страны, но и лицо общества». А ученые отмечают, что у каждой части земной поверхности есть свое «призвание» и успешное использование территории возможно лишь при выявлении и учете этого «призвания». Ведь каждая ее часть, будь то лес, река, болото, кустарник и все другое, что в совокупности составляет тот или иной ландшафт, формировалась тысячи и миллионы лет, «вырабатывая» между собой оптимальные «связи-обмены» веществом и энергией. Этими связями и определяется устойчивость и продуктивность ландшафтов, то, что американский ученый Александр Поуп назвал «гениальностью местности, которую нужно уважать во всем». Наши же города и пашни, дороги и пастбища, насильственно вписанные в природные ландшафты, нарушают извечное их равновесие, и все усиливающееся это воздействие далеко опережает наше понимание как самих связей, так и оптимальных соотношений ландшафтов различных типов.

Правильное размещение площадей с различным использованием, учет их сопряженностей и природных взаимосвязей обеспечивают долгосрочную работоспособность отдельных природных комплексов и наилучшие результаты их эксплуатации. Иными словами, производимые на территорию нагрузки должны соответствовать внутренней ее структуре. А это делает целесообразным разработку и региональных нормативов, регламентирующих, скажем, соотношение урбанизированных, сельскохозяйственных, промышленно- транспортных площадей, территорий заповедников или площадей земель, занятых пашнями и постройками, болотами, водами, кустарниками, лесами и т. п.

Среди неполно выясненных средоохранных функций различных природных частей роль лесов и растительности в целом представляется нам более ясной. Но пока еще нет и нормативов, учитывающих состояние этих жизненно важных элементов. Чувствительность же некоторых растений к газам намного превышает человеческую, и существующие ныне предельные концентрации ряда химических веществ вызывают подавление процессов фотосинтеза, нарушение естественной регуляции состава воздуха. Нарушают кислородно- углекислые балансы атмосферы и замены лесных фитоценозов сельскохозяйственными и погодные условия, связанные также с изменениями природных балансов. Уменьшение, например, влажности воздуха увеличивает поглощение газов растениями, а уменьшение освещенности их роль в поглощении снижает, а почв — увеличивает. Неодинакова, как мы уже знаем, и значимость в очищении воздуха различными видами флоры. Все это заставляет нас при нормировании нагрузок на среду учитывать состояние и автотрофных организмов.

К отмеченному можно добавить, что установленные по состоянию здоровья человека предельные концентрации в воздухе пыли, окислов азота, углекислого газа и ряда других загрязнителей не учитывают еще их влияния на состояние озонового слоя, температурных колебаний в приземных слоях атмосферы и могут оказаться недостаточными для сохранения оптимальных климатических параметров.

Читатель, очевидно, уже представил себе, как сложна, трудоемка работа по стандартизации качества природной среды и сколь много предстоит еще восполнить пробелов в нашем знании, чтобы ответить на такой простой, казалось бы, вопрос: каким же оно должно быть?

Понятно, что существующее положение удовлетворить нас не может, и разум продолжает искать новые подходы к решению. Так появляются предложения об интегральной оценке качества природных компонентов — с позиций состояния здоровья различных групп населения, продуктивности важнейших биологических систем и состояния материально-технических объектов на основе данных о воздействиях загрязнителей на скорости коррозии, на отдельные виды растений и на заболеваемость.

Определение предельных уровней загрязнений, влияющих на состояние механизмов и сооружений, предлагается осуществлять по суммарным концентрациям агрессивных веществ. Ботанические индикаторы обладают более широким диапазоном чувствительности, к тому же фитомасса играет ведущую роль в процессе жизнедеятельности планеты. Однако и растительные индикаторы имеют свои недостатки. Они отражают влияние только химических загрязнителей, которые к тому же, пагубно действуя на один вид растений, могут благоприятствовать развитию другого. (Ведь каждый вид имеет свои границы толерантности, предельные значения которых неоднозначны и для различных загрязнителей. Наиболее узкой толерантностью обладают высокоспециализированные виды, малоспециализированные же могут существовать в широком диапазоне возможностей.) Все это осложняет ботанический мониторинг.

О трудностях медицинского мониторинга мы уже говорили. Все эти трудности, конечно, преодолимы со временем, которое убывает, усиливая необратимость происходящих в природе негативных для нас процессов. Потребность в эффективных показателях качества нашей среды становится все острее и экономически необходимее. Причем в показателях, оценивающих все нормируемое подмножество в целом, ибо только комплексный анализ позволяет находить наиболее верное управленческое решение в области природопользования. Поэлементная оценка, решение проблем какого- либо одного компонента (загрязнения, например, вод) нередко приводят к возникновению их в другом (усилению загрязнения воздуха, а через него — и вод, и почв), сводя на нет порой все наши усилия.

Однако, памятуя все сказанное, с сожалением и мужеством должны признать мы, что современные наши знания весьма ограничивают возможности количественных оценок. Остается система оценок сравнительных, но и она имеет свои трудности.

Читатель согласится, очевидно, с тем, что современному этапу нашего развития присуща наибольшая «отходность» природопользования во всех звеньях. В добыче, переработке. потреблении природных ресурсов и изделий из них и даже в утилизации остаточных продуктов. Бесспорно, по- видимому, для читателя и то, что из-за этого теряется очень много природных веществ, повышается загрязненность природной среды и существенно ухудшаются естественные условия воспроизводства природных ресурсов: лесов, например, и иной растительности, многих животных, даже — кислорода. И читатель, конечно, понимает, что подобное нарушение сбалансированности природных и производственных наших процессов, поддерживаемой раньше самой природой, пагубно влияет на погодно-климатическую ситуацию, биологическую продуктивность, сроки износа технических систем и, скажем мягко, не лучшим образом сказывается на нашем с вами здоровье; А углубление означенного дисбаланса в современный период делает экологизацию стратегии общественного развития одной из главных задач жизнеобеспечения.

Но помнит, наверное, читатель и то, что в "портфеле" воспоминаний находок, открытий, изобретений разума есть уже немало средств, позволяющих в достаточные (будем надеяться) сроки восстановить нарушенные природные балансы или по крайней мере остановить дальнейшее их разрушение. И тогда естественно недоумение: «Так почему же так мало делается?» — или недоверие к остроте излагаемой проблемы.

Международный опыт

По ту сторону разделяющей противоположные социальные системы границы экологические стрессы связаны с экономическими, а последние перерастают в социальные. Уменьшение легкодоступных сырьевых ресурсов, истощение почв и пастбищ, сокращение производства, безработица — все это порождает обнищание, увеличение заболеваемости, деморализацию и недоверие к существующим социальным институтам. Рост инфляции и безработицы, агрессивности и терроризма вызывает замешательство и среди представителей западной интеллектуальной элиты. Вот, например, некоторые высказывания. Известный архитектор Ле Корбюзье: «Опьяненное скоростями и движением общество во всем его объеме словно пустилось, не сознавая того, крутиться вокруг самого себя, точно сорвавшийся в штопор самолет, попавший в полосу все более непроницаемого тумана. От этого опьянения он избавится не иначе как в итоге катастрофы, вонзившись при падении в землю». Американский физик Ральф Лэпп: «Мы мчимся в поезде, который все набирает скорость и летит вперед... Ни одного ученого нет в кабине машиниста, и за каждой стрелкой таится опасность катастрофы. Большая же часть членов экипажа находится в последнем вагоне и глядит назад». Западногерманский социолог Вольф Лейенс: «Мы знаем все больше, но все меньше понимаем, что же нам, собственно, следует делать». Отец кибернетики Н. Винер, отмечая, что если раньше человеческая культура развивалась под девизом «как делать», то теперь нужно отвечать на вопрос «что делать», уточняет: «Под знанием «что делать» мы имеем в виду не только то, каким образом достичь наших целей, но и каковы должны быть наши цели».

Подобных свидетельств замешательства, даже тревоги, можно привести много, и в известной степени вызваны они пессимизмом социальным, проявляющимся на фоне идеологии частной собственности. Вместе с другими признаками общественной деградации они определяются как симптомы и трудности рождения нового общества, эволюционного скачка в его развитии. Идеи необходимости глубоких изменений в мировом общественном организме, перестройки экономических и политических структур все больше овладевают умами людей. Все чаще в западной литературе появляются высказывания о неадекватности политических систем современным глобальным проблемам; об ориентации бюрократических аппаратов лишь на поддержание существующего положения и неприкосновенность устаревших политических догм; о несоответствии деклараций буржуазных правительств о приверженности общечеловеческим ценностям истинному их поведению, определяемому узкими ценностными ориентациями преобладанием краткосрочных выгод над долгосрочными интересами, даже собственными, не говоря уж о соображениях общего блага. Все громче звучат требования о переориентации производства, нацеливании его на улучшение качества условий жизни, а не на увеличение количества материальных благ. (Заметим: распределяемых к тому же крайне неравномерно.)

Прогрессивный американский деятель профессор Эрл Кук писал: «Мы должны изменить наши взгляды, мышление и поведение. Если цель — установление равновесия между человеком и природными ресурсами, мы должны стремиться не к эффективности производства, а к эффективности потребления, обращать особое внимание на качество, а не на количество, не путать движение с прогрессом, развитие с благом». А Хафдон Малер, генеральный директор ВОЗ, отмечал: «Слишком часто между развитием и экономическим ростом ставят знак равенства вместо того, чтобы поставить этот знак между развитием и благополучием людей».

Нет, очевидно, нужды останавливаться на мысли о том, что отождествление развития с увеличением производства, что «удовлетворение» потребностей человека умножением их числа через увеличение ассортимента товаров и услуг далеко не первой необходимости, — что все это извращает как изначальные цели производства, так и смысл самого прогресса.

Идеи обновления общества отражаются и в экологически ориентированных теориях развития. В известной, например, теории «нулевого роста» представляется, что стабилизация экономики вызовет фиксацию используемых природных ресурсов и позволит перейти к новым, сберегающим технологиям производства. Теория эта получила в свое время широкую критику, убедительно показавшую, что «неподвижность» а мире материального производства неизбежно вызовет застой в сфере духовной, приведет к регрессу. Однако решающую роль в кончине призыва к «нулевому росту» сыграло. пожалуй, неприятие его экономически отсталыми странами, также деловыми капиталистическими кругами, которых стабилизация производства означала и стабилизацию прибылей. Все это вызвало появление теории "органического роста", согласно которой ускоренное развитие предлагалось странам развивающимся, а развитым — замедлить, или приостановить свой экономический рост. Но сказать последнее гораздо легче, чем сделать. И для этого в качестве основного механизма предлагается реформация сознания людей. Создание такого общественного настроения, которое привело бы к осознанному принятию решения о замедлении экономического развития. Исходной установкой такого подхода служат представления о «незавершенности» человека, большой инерционности его мышления. Из этого делается вывод о том, что для осуществления преобразований в общественном организме необходима определенная подготовка, «культурная эволюция», которая и выдвигается как фундаментальная задача дальнейшего развития. Для решения ее разрабатывается широкая программа, включающая и улучшение условий жизни пропорционально материальному ее уровню; и замену представлений о благополучии как неограниченном потреблении уравнительным воздержанием и распределением; и избавление от «рабства технических императивов», отношения к технике как к «неизбежному злу», а не как к неизбежному компоненту истинно гуманистического развития и многое другое. Кроме социального условия. Отсутствие последнего — характерная черта почти всех западных теорий «обновления» общества, в которых революция производительных сил заменяется «технической», «нравственной», «расовой», «сексуальной» и другими подобными. Все эти якобы «гуманизирующие» системы революции, обеспечивая будто развитию «подлинную человечность», должны завершиться «сверхиндустриальной революцией», порождающей «новое общество». Со старыми, заметим, производственными отношениями, которые-то и стараются сохранить реформаторы, ища средства обновления во всех сферах, кроме социально-экономической.

Обновление общества лишь через реконструкцию представлений о назначении техники или экономики, перестройка общественного сознания без реформации общественной системы естественны в условиях нежелания преобразований социальных, невозможности оперирования объективными факторами общественного развития, процесса комплексного, имеющего различные — социально-экономические, научно- познавательные, политические и технические — аспекты. Понятно, что единый и многослойный этот процесс нельзя расчленять, исключая из него или ориентируясь лишь на один какой-либо его компонент, будь то сознание, техника или технология производства. Подобное разобщение, а то и противопоставление отдельных частей единого процесса развития его дисгармонирует, нарушая и цельность системы самого человека, общества, их отношений с природой. Но при всем этом социально-экономические факторы являются ведущими, ибо формы и методы воздействия на природу (направление развития производительных сил, научно- технического прогресса, что и определяет все негативные  следствия) в первую очередь связаны с конкретными общественными системами.

И человек, и общество, и природа историчны. Они изменяются с течением времени, хотя глубина и скорости этих изменений далеко не одинаковы.

Человек, а затем и общество, появившись в ходе эволюционного развития материи, составляют вместе с другими элементами природы части единого, неразрывного целого. Всем этим частям присущи свои способы адаптации к изменяющимся условиям среды, свои способности изменять и сохранять свое строение, внутреннюю структуру. «Индивидуальные» способности самоорганизации и саморегуляции различных частей природного целого означают, что они обладают и определенной степенью независимости поведения, могут приспосабливаться друг к другу, а стало быть, и изменять свое поведение (в известных, конечно, пределах) под влиянием внешних воздействий. Иными словами — поддаваться управлению.

Однако общество, как мы знаем, являет собой более высокий социальный уровень развития материи, отличный от уровня чисто биологического. Это отличие выражается, например, в том, что адаптация в первом достигается не только (а часто — и не столько) средствами биологическими, наследственными, но и путем социально-культурных перестроек, преобразований среды обитания человека. Поэтому темпы саморегуляции и самоорганизации самого развития общества превосходят аналогичные в других природных элементах. Различия в скоростях так существенны, что последние не успевают приспосабливаться к изменениям, вызываемым общественным развитием, и в результате цельность нарушается, возникает разлад, несогласованность всевозрастающая (растет загрязненность природных сфер, дестабилизируется погодно-климатическая ситуация, сокращаются естественные ресурсы и т. п.).

Процессы саморегуляции снимают частично эту несогласованность, но различия в скоростях процессов не позволяют ликвидировать ее полностью. И напряженность нарастает. Читатель, быть может, помнит приводившееся уже сравнение состояния природных систем с напряженностью металлов перед разрывом. Сравнение, конечно, чисто умозрительное — ведь измерить этого напряжения мы еще не можем нет пока у нас такого инструмента. Однако, согласно математической теории катастроф, всякое медленное накопление изменений в системе целого ведет к качественным изменениям и насильственному восстановлению нарушенного соответствия. А отсюда возникает необходимость в управлении процессами, в искусственной их регуляции, направленной на снятие образовавшегося несоответствия, восстановления цельности и согласованности развития отдельных ее частей.

Следует, очевидно, заметить, что автор знакомит читателя с мнением одной группы ученых. Но есть и другая, полагающая, что, даже если человек разрушит свою природную среду, он сможет создать новую. Правда, уже не био-, а техносферу, однако системой жизнеобеспечения вполне способную заменить первую. Отметим также и то, что столь мощная вера в возможности инженерно-технической мысли не берет во внимание как невыясненность необходимых для моделирования взаимосвязей всего подмножества элементов биосферы, так и невозможность осуществления всех расчетов искусственной среды обитания хотя бы потому, что на это потребуется не одна тысяча лет работы самых совершенных вычислительных машин современного уровня. А потому сохранение существующей природной среды — единственно возможное пока условие нашего существования. И связано это в немалой степени с преодолением инерционных моментов, определяемых в данном случае периодом, за который процессы саморегуляции восстанавливают нарушения без внешнего вмешательства.

Инерционность различных частей природного целого различна. Так, на самовосстановление нарушений рельефа уходит обычно от ста до ста тысяч лет; почвы восстанавливаются тысячелетиями, лесные сообщества — столетиями. Инерционные моменты в общественных системах значительно меньшие — здесь тоже сказываются различия темпов развития. На коренное преобразование, например, экономики требуются десятилетия — время, за которое «вырабатываются» уже созданные основные фонды производства. Несколько десятилетий нужно и для самопроизвольного изменения некоторых установок сознания людей, системы их ценностей и шкалы приоритетов. Все это происходит со сменой поколений. Впрочем, в критических ситуациях некоторые установки сознания изменяются значительно быстрее. Известно, например, что в ранней истории человечества долгое время существовал обычай кровной родовой мести. Людей же в те времена было совсем немного, и обычай мог привести в конце концов к печальным последствиям. Осознав это, люди заменили убийство откупом. Примером из наших дней частично может стать история с фреонами, опасность разрушения озонового слоя которыми была зафиксирована в 1974 г., а в 1978 г. на международном уровне разработан ряд мер, сокращающих производство фреонов и уменьшивших нависшую угрозу. Во всех этих и подобных им случаях над установками сознания, по-видимому, берет верх инстинкт самосохранения, который имеет существенно большую инерционность. Его корни исходят из биологического уровня развития, где он играл безусловно прогрессивную роль, способствуя сохранению биовида в борьбе с непознанными силами природы. Ныне же, когда силы наши во многом сравнялись с природными, слепое проявление их в соперничестве, скажем, или в агрессии может стать весьма опасным.

Элемент инерционности содержат и методы управления, основанные на концепциях взаимоисключения, принятии средств и действий, ограниченных одной какой-либо альтернативой (безусловной, например, приоритетностью водных мелиорации, ядохимикатов, удобрений и т. п.). Появление «жесткого управления» связывают иногда с отмеченной нами «логикой твердых тел». Так это или иначе, а его несостоятельность, необходимость управления гибкого, построенного на концепциях комбинирования, вытекают все из той же неполноты наших знаний о поведениях природных систем. Дефицит этой информации так велик, что вызывает неопределенность ответных реакций. Последнее же обусловливает необходимость управления мобильного, динамичного, способного достаточно быстро адаптироваться к возникающим в природных системах изменениям. Более точно сформулировал это Р. Эшби в «принципе необходимого разнообразия», гласящем, что результативность управления зависит от внутреннего его «разнообразия», не уступающего «разнообразию» управляемой системы.

Значительна инерционность и таких общественных установок, которые определяют любой экономический рост и всякий технический прогресс как. благополучие людей. Установок, берущих начало в эпохе индустриальной абсолютизации, ей соподчиненных и соответственно трактующих понятие культурного развития человечества.

Все эти инерционные моменты, прогрессивные для своего времени, перерастая его, сдерживают развитие, вызывая рассогласованность, чем отчасти можно объяснить и пагубное засилье локальных и краткосрочных целей. В последнем, впрочем, «повинно» и отсутствие целостного скоординированного управления всем процессом общественного производства. Такого, который мог бы ограничить, скажем, анархичность капиталистического производства. Подчеркнем: целостного не абсолютно централизованного. Последнее осуществить невозможно хотя бы по причинам чисто техническим. В одной, например, только нашей стране насчитывается примерно 50 тыс. средних и крупных предприятий, производящих, по самым скромным подсчетам, 2 млн видов продукции, используя для того около миллиона различных типов сырья. И чтобы составить один только вариант плана взаимоувязанного по всем отраслям, потребовалось бы, как подсчитали специалисты, 30 тыс. лет работы самой мощной вычислительной машины. Это, напомним, для одной лишь нашей страны и по самым минимальным определениям производимой продукции (есть оценки и в 10, и в 20 млн ее видов). А в мире сейчас 180 стран, различных по уровням своего развития, политическим и экономическим структурам, этническим, религиозным и другим особенностям, определяющим специфику их развития. И страны «раздроблены» на сотни тысяч городов, поселений, на миллионы заводов, комбинатов, других производственных единиц со своими задачами и интересами, которые зачастую разобщают развитие, растягивая его в разные стороны посильнее, пожалуй, басенных лебедя, щуки и рака. Беда еще в том, что разобщенность целей и забот порождается не только различной производственной ориентацией предприятий или географическими особенностями их нахождения, но и социальными условиями: конкурентной борьбой в одной части мира и разноведомственностью, местничеством — в другой. Последние проявляются, конечно, не столь жестко, как конкуренция, однако ущерб наносят тоже немалый. Тем же неполным использованием минерального сырья, «консервированием» впрок материальных ресурсов или, напротив, расточительным их использованием. Самое, пожалуй, страшное в том, что губительная эта опухоль разноведомственности проникает порой и в систему образования. Читатель помнит, быть может, сообщения в печати о том, что в погоне за высокими «средними баллами» в иных средних школах успеваемость учащихся оценивалась недостаточно строго, тогда как на приемных экзаменах в вузах требования предъявлялись более серьезные, что вызывало стрессы у детей, родителей, рост института репетиторства и более печальные отдаленные последствия «разобщенности» интересов Минвуза и Минпросвещения...

Никогда еще, пожалуй, за всю свою историю человечество не подходило так близко к опасности ориентаций лишь на ближайшие результаты своих действий; никогда еще не нависала над ним так низко угроза нескоординированного множества локальных целей, несогласованности их с общими интересами.

Помимо отмеченного причина рассогласованности развития заключена и в известном противоречии между наукой и техникой. Оно выражается в том, что со времени изобретения какого-либо станка, технологического ли процесса или принципа до его испытания, освоения и широкого внедрения.

Проходит столь много времени, что изделие или принцип устаревают (перед новым открытием) и несут в жизнь ориентацию на уже отжившую ценность. Правда, в последнее время сроки, отделяющие открытие от практического его использования, значительно сократились. Так, если для фотографии он длился более столетия, телефона — 50 лет, радио — 30, телевизора — 10 — 15 лет, то для транзистора и солнечных батарей «инкубационный период» составил лишь 2 — 3 года. Но прогресс этот охватил далеко не все отрасли производства, и много еще в мире выпускается «состарившихся» уже при своем рождении механизмов, машин, агрегатов, которые должны свой срок отработать, вернуть людям затраченные на них средства. Тормозящий этот момент не остался, конечно, незамеченным, и мы стали задумываться над созданием гибких производственных систем, способных быстро, без больших реконструкционных затрат изменять свои функции, производить широкий ассортимент продукции или услуг. К идее «гибкого производства» мы еще вернемся, а сейчас давайте попристальнее рассмотрим такое тормозящее явление, как не согласованное с природными возможностями потребление.

Безразмерное потребление

Формирование новой культуры производства связано и с новой культурой потребления — «культурой разумного потребления». А последнее вызывает пересмотр всей иерархии природных и социальных ценностей, что, кстати, помогает осознать и истинное наше место в природе.

Ценностная ориентация базируется в немалой степени на потребностях человека — области, разработанной еще недостаточно четко по многим причинам, а главным образом, пожалуй, потому что актуальной, злободневной тема эта стала сравнительно недавно, когда рациональные нормы потребления во многих странах были в основном достигнуты или приблизились к этому.

Рассматривая удовлетворение потребностей как форму приспособления человека к среде, мы оказываемся перед необходимостью полных и четких характеристик как самого человека, так и среды. С выявлением, конечно, всех взаимосвязей между ними. Однако человек, как сложное биосоциальное целое, с высокой степенью и консервативности, и изменчивости, изучен еще недостаточно хорошо. Весьма упрощено, как мы знаем, и распространенное подразделение среды. Все это приводит к тому, что множество образующихся ситуаций остаются неучтенными, неконтролируемыми, а стало быть, и неуправляемыми. Как говорят ученые, «объем «черного ящика» настолько велик, что проблема не имеет решения, а только последствия». Последствия же велики и печальны: здесь и рост заболеваемостей (в том числе психических расстройств и генетических изменений), и снижение рождаемости при увеличении смертности, и рост алкоголизма, наркомании, правонарушений и преступности, падение морали и дегуманизация. Все это вызвано как неверными ценностными ориентациями, так и неполным, некомплексным удовлетворением потребностей людей. Их неприспособленностью к среде жизни, с которой связывают людей нити потребностей, ни одну из которых нельзя заменить другой, а чем их меньше — тем слабее и наши с жизнью связи, наша приспособляемость к ней и приспособленность.

Трудности решения проблемы удовлетворения потребностей, формирования цельного сбалансированного человека заключены и в том, что потребности людей неодинаковы, индивидуальны и стандартизированы быть не могут. Иные из них тесно друг с другом связаны, другие — противоречивы, и удовлетворение одной вызывает резкий дискомфорт в удовлетворении другой, что также приводит к некомплексной адаптированности.

Все сказанное отнюдь не означает, что проблема нерешаема. Но она требует глубокого и тщательного изучения, более пристального внимания к уже полученным результатам. Хотя бы потому, что именно на этом плацдарме наиболее четко просматривается фронт борьбы идеологической. Однако давайте прежде познакомимся в общих чертах с подразделением потребностей.

Доктор биологических наук Н. Ф. Реймерс выделяет среди них шесть крупных групп: биологические (анатомо- физиологические), психологические (этолого-поведенческие), этническо-социальные, экономические и трудовые. В каждой из групп существует более детальное подразделение. Это и потребности в сбалансированной, например, пище, полноценном сне, оптимальном положении в пространстве; в эмоциональных контактах; в оптимальном общении и — изолированности, предотвращающей агрессивность; в этологическом «климате» и «пейзаже»; в этнической самостоятельности и пейзаже «родной природы»; в гражданских свободах, конституционных гарантиях, свободе самовыражения, чувстве нужности и уверенности в завтрашнем дне; в обеспеченности пищей, одеждой, жильем, сферой услуг, средствами информации, трудом по возрасту, полу, способностям, а также адекватным его поощрением и многое другое — всего около 60 потребностей. Они одинаково важны для человека, не могут заменять друг друга, однако в известных пределах могут компенсироваться, и чаще всего удовлетворением экономических потребностей. Но экономический комфорт, снижая частично дискомфорт в других потребностях, полностью заменить их не может. «Процессы замещения в области человеческих потребностей... — замечает Н. Ф. Реймерс, — исследованы мало, хотя они заслуживают самого пристального внимания, особенно в кризисные периоды, когда сложившаяся традиционная культура не соответствует изменившейся среде жизни. Замещение служит реальным инструментом управления и компенсацией тех потерь, которые невозможно возместить в натуре».

Волнующие нас вопросы замещения и более полного удовлетворения потребностей человека не везде, однако, представляют предмет серьезного раздумья. В западном мире потребности не столько удовлетворяются, сколько увеличиваются искусственно, через моду на все новые товары и виды услуг далеко не первой необходимости. Существующая там система ценностей и престижности являет собой механизм получения все более высокой прибыли за счет безобидного будто бы культивирования вещей (а в итоге — рабской от них зависимости), за счет естественной, казалось бы, ориентации на потребности чисто биологические, но — гипертрофированные, приводящие к культу животных инстинктов, уничтожению в человеке «человека общественного, т. е. человечного».

Ныне средний житель развитой капиталистической страны производит на природу «нагрузку» в 50 — 500 раз большую, чем житель страны развивающейся. В среднем за год на Западе одним человеком потребляется 10 т. металла (домашнее оборудование, индивидуальный транспорт), около 300 кг различных упаковочных материалов, примерно 6 тыс. л воды, а количество потребляемой им энергии в четыре тысячи раз превышает его собственные энергозатраты.

Появился новый специальный термин — «вейстинг», означающий перевод полезной вещи в хлам. Происхождению его немалым образом способствовало распространенное в «обществе потребления» понятие: сберегать вещь унизительно, но демонстративно выбросить — престижно. Удовлетворение подобной «потребности» ставится едва ли не выше потребностей интеллектуальных, и вот уже особым шиком считается выбросить автомобиль, когда его пепельница наполнится окурками.

Нельзя, конечно, стандартизировать потребности людей. Они очень индивидуальны, и не скоро, очевидно, будет определена необходимая доля удовлетворения каждой из них. Сократ, например, попав на базар, удивленно воскликнул: «Как много существует вещей, которые мне не нужны!», а американский эстрадный певец Элвис Пресли считал естественным иметь шесть «кадиллаков» и самолет с финской баней на борту. Миллионер Вандербильт построил себе дворец стоимостью 60 млн долл., с 250 комнатами, интерьеры которых искусно копируют убранство Версаля; Генри Форд-второй под французский замок оформил загородный дом, где проходил дебют его дочери в высшем свете, на который с берегов Миссисипи было доставлено два миллиона магнолий. По сравнению с подобным «размахом» манто Джины Лоллобриджиды, на которое пошло семь тигровых шкур, выглядит более чем скромно. Но вот что интересно: за последнее столетие потребление материалов для одежды возросло в мире во сто крат (население за это время увеличилось в десять раз). И это притом, что человек за тот же срок создал искусственную среду, где одежда теряет изначальное свое назначение, передав его центральному отоплению, вентиляции, личному и общественному транспорту. Тем не менее никогда еще человек не одевался так надежно и разнообразно, как сейчас. У придворного, к примеру, вельможи короля Людовика XIV костюмов было примерно столько же, сколько сейчас у среднего служащего. Конечно, в платье придворного было и золотое шитье, и кружева, но ткани вельможа потреблял не больше, чем многие из нас.

Обширный гардероб, обильная пища, сверхмодные авто и высокие скорости — все это ведь не только удовлетворение нашего тщеславия, поддержание престижа, но и трата природной среды. В ненасытном порой потреблении мы нередко теряем чувство меры, и не так уж парадоксально звучат слова о том, что самая насущная проблема в области охраны среды — это защита нашего вида от нас самих.

А ведь кроме нас на Земле много и других видов, необходимых для нашего существования и для природы не менее важных, чем мы сами. Между тем отношения наши с ними оставляют желать много лучшего. «До сих пор, — писал американский эколог А. Леопольд, — еще не выработана этика, определяющая отношение человека к земле, животным, растениям».

Экология личности

Долгим и нелегким был путь человечества к современной нравственности. Безнравственным, например, считаем мы сейчас избиение слабых. А в первобытном обществе именно так и лечили больных: их били, лишали пищи, и на том уровне знаний это считалось естественным. Открытие новых взаимосвязей, безусловно, изменит и современные нормы взаимоотношений с природой, отдельными ее компонентами. И потому путь нравственного нашего совершенствования далеко еще не окончен. Возможно, даже наверное, иные нормы нашей нравственности из будущего будут казаться не менее странными, чем нам — обычаи первобытных предков, и уж во всяком случае к бесспорным признакам духовной незрелости будет отнесено и тщеславие и престижность. Ведь именно желание выделиться, любовь к неординарному, так свойственная молодости, и являет собой первое свидетельство не созревшего еще интеллекта. Стремление к исключительности, тщеславие, возведенное в цель и смысл существования, приводит к поверхностному пониманию жизни, обедняет мировосприятие, сводя порой все великое многообразие мира к разнообразию авто- и радиоэлектронной техники, джинсово-вельветовых штанов, других тряпок и тряпочек, туфелек и сапожек. А в конце концов и калечит человека, размывая моральные критерии, меру ценностей мнимых и под хинных, порождая ощущение избранности, элитности и — вседозволенности, агрессивности, цинизма. Многие, все почти русские писатели-классики всегда низвергали идеалы престижности, проводя своих героев от страстного стремления к исключительности к мудрому пониманию ничтожности ее как смысла жизни — явления неизмеримо более глубокого и сложного в своей великой простоте.

Понятно, что лишь полным удовлетворением всех потребностей человека можно обеспечить его сбалансированность и приспособленность к среде жизни. Но социальная эволюция, задачи дальнейшего развития, совершенствования человеческой личности вносят в потребности свою иерархию, свою последовательность и ранжировку. Ведь развитие личности невозможно без роста и совершенствования ее знаний, эмоций, отношений с внешним миром, а стало быть, этому-то и должны соподчиняться все иные — биологические, товарные и прочие — потребности. Все они как бы образуют «лестницу», нижние ступени которой сложены из потребностей наших в воздухе, воде, пище, а дальше — в одежде, жилье, предметах быта; затем — в культурно-просветительных, здравоохранительных, других учреждениях сферы услуг, и, наконец, самые верхние ступени, к которым и ведет -лестница», — потребности духовные, эмоционально-интеллектуальные. Примерно так же шло развитие и самого человека: число потребностей все умножалось и потребности более высоких ступеней становились для него значимее.

Конечно, все потребности тесно связаны: устрани какое-то звено — и вся «лестница» рухнет, сделай какую-то «ступень» больше других — и движение затруднится, разладится, а то и совсем уйдет в сторону или прекратится. Но «выравнять», гармонизировать «разноголосый хор» потребностей и привести их в соответствие с временем не просто. В силу той же нашей инерционности, приверженности отжившим ценностным ориентациям, которые усваиваем мы сызмальства, передавая вольно или невольно детям своим и внукам. Биологические же наши потребности ограниченны, и то, что поступает сверх нормы, идет во вред. Об этом говорится уже давно, говорили и мы с вами об этом, но... «чем дороже, тем лучше», — думаем каждый раз, собирая праздничное застолье. Изобилие здесь — символ будто бы хозяйской щедрости, широты натуры, уважения к гостю, первый признак гостеприимства и хлебосольства. Притом наглухо забываем, что привычка эта складывалась в стародавние времена, когда правитель рода ли, общины застольем «одаривал», делил часть своих достатков с рядовыми сородичами и сообщниками. Когда почти повседневно люди занимались изнурительным трудом, а праздничные застолья чередовались с продолжительными постами, и организму не грозили «перегрузки». Давно и далеко отошло уже то время, исчезает постепенно физический труд, и не томят себя люди воздержаниями, здоровой спартанской трапезой, а вот привычка к ломящимся от дорогих яств праздничным столам осталась, и былой признак гостеприимства превратился в признак незнания, недостатка культуры, в предрассудок.

Подобным же предрассудком, привычкой, пережившей то время, когда ценностью для трудового человека была и лишняя пара обуви, и одежда, стало ныне чрезмерное, «про запас», без особой нужды пополнение своего гардероба, приобретение лишних туфель, других предметов домашнего обихода. Приобретение, явно превосходящее естественные потребности, переходящее в накопительство, смысл жизни и заслоняющее другие, более высокие потребности. Означенный выше эволюционный закон возвышения потребностей не может, конечно, не регулировать этого процесса. И он проявляется в форме, скажем, стремления к красоте фигуры и ограничения питания; увлечение качеством вызывает пренебрежение к количеству и т. п. Однако регуляция эта не скорая, связанная со сменой поколений, а ущерб, приносимый подобными «традициями», весьма существен.

Своеобразную форму «замещения» потребностей вызывает и растущее чувство престижности. Здесь дискомфорт нравственный, недостаток достоинств духовных пытается компенсироваться достатком вещественным, избытком комфорта "товарного". В условиях научно-технического прогресса, увеличения объемов и разнообразий товаров, бытовых машин и механизмов границы удовлетворения товарных потребностей расширяются стремительно. Они становятся сравнительно легкодоступным средством самовыражения и самоутверждения, незримо или осознанно заменяя естественные средства: труд, творчество. Понятие «жить» заменяется понятием «иметь», разумное — модным, а престижность делается главным принципом поведения.

Престижное потребление захватывает и сферу культуры, опошляя и извращая изначальное ее предназначение. Произведения искусства и литературы, призванные доносить до человека все лучшее, что создано за всю его историю, что предназначено сохранять его душу от ожирения, заставляет ее сочувствовать, сопереживать, нравственно совершенствоваться и, постигал мир, его преобразовывать, — все это потребляется как товар, как престижная вещь, удовлетворяя одну лишь потребность — владения, утверждения своего статуса.

«Безоглядное, жадное потребительство до отвала, до отрыжки, до помутнения глаз — это ведь не что иное, как хамство. То есть неуважение ко всему на свете, в том числе и к товару, приобретенному вне всякой меры», это «оголтелое, безразмерное, безумное потребление культуры... провоцирует... такое же обыкновение потреблять людей ближних и дальних, подобно тому как потребляется телятина, одежда, свидетельствующая о том, что носитель ее достиг в жизни всего возможного... Вот так формируются специфические человеческие отношения — дружба, похожая на четко определенный коммерческий договор, и любовь, подобная легкокрылому взмаху. Вот так стекленеет особый невыразимо равнодушный взгляд на все остальное человечество, не в потреблении, не в присвоении, не в жратве находящее отраду, а в творчестве и труде», — говорит писатель Анатолий Марков.

«Душа обязана трудиться», — утверждает поэт. Потребительство же душевного труда не требует, и удовлетворить его нельзя: все больше производится товаров, все чаще меняется мода, погоня за которой бесконечна. Именно на это и рассчитана вся идеология «общества потребления»: на деформацию системы ценностей, замещение сложных потребностей простейшими, деградацию личности. На то, чтобы человек не прекратил этой нескончаемой, как зашоренная лошадь по кругу, погони за модным товаром. Не прекратил, не приостановился, призадумавшись, да еще (не дай бог!) приохотившись к этому (задуматься-то есть над чем). Ведь тогда истончится, иссохнет, иссякнет звонкий поток прибылей. Оттого, быть может, каждый пятый американец не умеет читать (именно — читать, а не подписываться или прочесть, скажем, слово «стоп» на дорожном знаке), а каждый пятый американский ребенок становится жертвой сексуального преступления. Оттого, может быть, за последние 25 лет в США убито преступниками около 500 тыс. и ранено более двух миллионов человек (немногим меньше, чем во всех войнах, которые проводила эта страна). И уж конечно, поэтому — поменьше задумываться в свободное от добычи денег время, а лишь развлекаться, развлекаться, развлекаться «по- черному» — устраиваются разнообразнейшие, но одинаково бессмысленные конкурсы то по сидению на столбах, гвоздях, в бочках с томатным соусом, то по съедению велосипедов, а то и конкурсы громкоголосья. И вот 15-летняя англичанка Джан Баун издала звук мощностью 118 дб, перекрыв рев турбин взлетающего сверхскоростного авиалайнера. А японец Хироаки Аоно гаркнул на уровне 109 дб. Был он почти вдвое старше девочки, а потому, наверное, хоть и крикнул немного тише, но — много осмысленнее: «Эй вы, глупцы!»...

Культура потребления — это часть нашей общей культуры. Той, что ориентирует наше сознание на дальнейшее развитие, на эволюцию. Впрочем, может статься, — и на деградацию, на путь, ведущий обратно в пещеры. Если мы не устоим «перед ослеплением возможностями потребления». Слова эти принадлежат советскому писателю Андрею Битову. Вспомним еще одну его мысль: «Культура есть особое человеческое качество отношения к миру. Я и мир, мир и я — в этом весь человек. Сейчас время решительного объединения этих понятий, потому что гибель грозит нам (мне и миру) не порознь. Культура — это особое качество отношения к другому, внешне не своему (человеку, природе, в том числе и материальной культуре), — отношения к другому, по крайней мере и хотя бы как к ценности (в том числе и другая — «чужая» — личность есть ценность). При таком взгляде проблема культуры окажется прежде всего этической, потом уж эстетической, а всей-то этики окажется: отдать больше, чем взять. Все встанет на свои места при минимально большей, чем потребление, отдаче...» Подчеркнем: «...гибель грозит нам (мне и миру) не порознь», вспомним о «Першингах» и динозаврах, и все сказанное о потреблении личностном отнесем и к той сфере общественного потребления, что связана с вооруженными силами, приведя еще одно высказывание советских академиков А. Боева и И. Бочкова: «Человечеству в первый и, может быть, в последний раз предоставляется возможность выбора своей судьбы...»

Позволим, однако, усомниться в том, что человечество решает свою судьбу впервые. Подобные задачи все же оно уже решало, и разум с ними справлялся.

Экологическое сознание

Захватив природные системы, рассогласованность не могла не затронуть и самого человека. Ее отмечали еще древние философы, но обратимся к более близким временам, вспомнив высказывания выдающихся умов из различных сфер деятельности.

Вот что писал Ч. Дарвин: «Мне кажется, что мой ум стал какой-то машиной, которая перемалывает большие собрания фактов и общие законы, а если бы мне пришлось вновь прожить всю жизнь, я установил бы для себя правило читать какое-то количество стихов или слушать какое-то количество музыки; быть может, путем такого постоянного упражнения мне удалось бы сохранить активность тех частей моего мозга, которые теперь атрофировались. Утрата этих вкусов равноценна утрате счастья и, может быть, вредно отражается на умственных способностях... так как ослабляет эмоциональную сторону природы».

М. Горький: «Развитие человека с некоторой поры идет вкривь — развивается ум наш и игнорируются чувства». Примерно ту же мысль высказал чуть позднее другой советский писатель, Ю. Олеша: «Очевидно, развивается только ум, касающийся овладения материальным миром, — техника, наука. Ум, касающийся овладения собой, не изменяется».

Французский писатель Веркор отмечал: «Развитие техники само по себе не обеспечивает гуманизации общества... Развитие техники содействует гуманизации общества лишь в том случае, если ему сопутствует истинно человеческая этика. Когда же техника развивается без этической опоры, это во сто крат усиливает опасность варварства». Вторит ему и чешский академик Д. Блашкевич: «Прогресс в области производства и науки не обеспечивает, к сожалению, такого же прогресса в сфере моральных и этических качеств человека. Развитие нравственных качеств несколько отстает от достижений техники, увлекающей за собой человека и навязывающей ему новую психику, обедняющую сферу его соприятий и эмоций».

Президент Римского клуба А. Печчеи: «Эволюционировать должно само человечество, не только его техника, его оборудование, его орудия, — именно оно само должно продолжать изменяться... чтобы быть в состоянии справиться с напором уже известных перемен и контролировать будущие изменения».

Оглядываясь назад в поисках причин, вызвавших рассогласованность человека, прежде всего видится все та же индустриальная абсолютизация, идее которой были соподчинены и основные установки сознания, и индустриально- техническое понятие культурного развития человечества, и его социально-психологическая ориентация, определенное отношение к себе и к природе. Повторим, что все это было необходимым, прогрессивным в начале промышленного развития, и блага, получаемые от такой ориентации, превосходили наносимые природной среде ущербы. Ныне же нарушенность природной цельности, ее глубина и масштабы достигли опасных размеров. Противоречия между необходимостью сохранения среды и интенсивным использованием ее ресурсов, неполнота наших знаний, и в частности незнание допустимой степени вмешательства в природные балансы, затрудняющее прогноз ответных реакций, — все это делает прежние установки сознания негодным инструментом восстановления цельности системы. Надежды на восстановление ее путем саморегуляции, по мнению ряда ученых, малооптимистичны. Внутрисистемная саморегуляция человечества как популяционной совокупности определяется механизмами стресса, что при высокой инерционности человека может привести к результатам трагическим. По законам же межсистемной регуляции (между человечеством как системой и биосферой как средой) эволюционно-поздние и более высокоорганизованные системы (человечество) обречены на резкое, до относительно случайных остатков, сокращение. Таким образом, выход один: перестройка исторически сложившихся установок сознания, переориентация представлений о ценностях и нормах поведения, преодоление инерционных моментов.

«Но, позвольте! — может воскликнуть читатель. — Ведь именно о том и говорят буржуазные реформаторы — о перс- стройке сознания...»

Правильно. Только вот они не упоминают, что для этого надобны преобразования в эшелонах более глубоких, определяющих сам механизм ориентации культуры, — преобразования социально-экономические, формационные. Без этого все идеи восстановления цельности как природных систем, так и самого человека на базе преобразования сознания ли, технических ли совершенствований становятся сладкой, но малопродуктивной утопией.

Но вернемся к нашему сознанию. Выдвигаемая стратегия общественного обновления под знаменем реформации сознания отнюдь не безосновательна. С проблемой сознания, его цельности и гармоничности связаны понятия нашего места и целей в природе, осмысливание направленности эволюционного процесса и многие другие, более утилитарные вопросы.

Само же сознание даже этимологически связано со знаниями, которых, как мы убеждаемся, нам не хватает все больше. Силы наши растут, иные превышают уже природные, и наступает время, когда, по одному меткому выражению, мы «сможем превращать почти все в почти все другое». При нарушенной же цельности нашего сознания, несогласованности морально-этических и научно-технических аспектов развития сила наша сравнима с ядерной бомбой в руках неандертальца. И вполне правомерно предположение о том, что весь наш, биовид может стать видом ископаемым, останки которого высокоразвитые существа, другой ветви эволюции будут рассматривать в палеонтологических своих музеях так же задумчиво, как мы — динозавров.

Мы умеем уже читать язык генов и небезуспешно пробуем «писать» на нем, все ближе подходя к возможности создания совершенно новых живых существ.

Не меньшие возможности появляются у нас и в преобразовании мира неорганического (вспомним хотя бы теоретические разработки трансмутации химических элементов). Мы становимся настолько сильными, что способны производить радикальные изменения по всей биосфере, литосфере, атмосфере и гидросфере. Но готовы ли мы к этому?

Пестициды — сильное оружие в борьбе за повышение урожаев. (Оставим в стороне то, что, когда и если будет существовать одно лишь оно, оно станет и оружием против нас самих.) Дефолианты (представители группы пестицидов) — действенное средство для опада листьев, облегчения, например, уборки хлопчатника. Но вот они применяются для обнажения лесов в войне США против Вьетнама. И вызывают губительные непредвиденные последствия: мутации в организме человека. Примеров последствий нехватки знаний для правильного управления нашими силами можно приводить сколь угодно много. Наша история, к сожалению, недостатка в них не испытывает. И без осознания всего этого нам как биовиду грозит реальная возможность занять место экспоната в упоминаемом палеонтологическом музее.

 

Интересно знать

Департамент энергетики США отобрал 37 исследовательских проектов в области хранения энергии, энергии биомассы, захвата диоксида углерода и ряда других направлений. Среди них - новые металловоздушные батареи на основе ионных жидкостей с плотностью энергии превышающей в 6-20 раз плотность энергии обычных литиевых аккумуляторов, а так же проект по получению бензина непосредственно из солнечного света и CO2 используя симбиоз двух микроорганизмов.

Кронштейн купить запчасть 6K086757401C Skoda Audi Volkswagen Seat
 
http://myhitmp3.top/mp3/audiofreq+guardians+of+time+reverze+2014+anthem
 
btc laundry